История Николаевского кавалерийского училища (1823-1917 гг.) - Мария Борисовна Афанасьева

как эти нормы были обязательны для исполнения не только для «косматых зверей», но и для «благородного корнетства». Несмотря на различие в социальной иерархии старших и младших, оба они в равной степени подчинялись четкой системе правил, пусть и основанных на неуставных нормах. Неслучайно один из куплетов «Звериады» гласил: «Трепещите, все вандалы! Строг корнет, но справедлив»[498].

О существовании «корнетских комитетов» было известно и Главному управлению военно-учебных заведений. В одной из телеграмм начальнику училища требовалось отчитаться, что представлял собой некий «юнкерский комитет», вынесший постановление о нетерпимости одного из юнкеров в среде товарищей, ввиду отчисления его из училища[499].

Выпускники отмечали, что «случай, чтобы юнкер старшего курса позволил себе дотронуться пальцем до юнкера младшего курса с целью его оскорбить, был совершенно немыслим в стенах Школы, а вежливость в отношении к друг другу и, в особенности, старших к младшим – обязательна»[500].

Внешне «цук» выглядел достаточно прилично и не стремился к унижению человеческого достоинства. Лишь отдельные неприглядные рудиментарные атрибуты перекочевали в училище из Школы подпрапорщиков: «нумидийский эскадрон», вопросы о бессмертии души «рябчика», о горизонте мусорной кучи, об имени любимой женщины и прочее[501].

«Цук» был призван обеспечить важную воспитательную задачу – «подтяжку» юнкеров старшими товарищами. Старший курс экзаменовал младший днем и ночью[502]. Главная цель «цука» сводилась к «дрессировке» новичка, в ходе которой он становился частью сплочённой корпорации воспитанников. «Звери» приучались к основам воинской дисциплины, выполнению приказов, изучению всех полков русской конницы и их командиров, а также всего того, что было необходимо знать, по мнению товарищей, кавалеристу (изучали «дислокацию»)[503].

В ходе дрессировки «Корнеты» могли отправить молодого в «путешествие», заставляя приседать и одновременно рассказывать о путешествии между Петербургом и Москвой[504].

В обязательном порядке каждый молодой юнкер обязан был изучить «словесность», которая включала в себя знание всех полков русской кавалерии, их полковых традиций, униформы, быта, а также имена всех «корнетов», о которых, помимо имени, необходимо было знать и личную информацию. «Корнет» мог попросить «зверя» даже признаваться ему в любви:

«Я вас люблю, как лес родной,

Как наши дикие болота,

Как длинный хвост пушистый свой,

Вы мне милее, чем работа»[505].

За провинности перед старшими – например, слабое знание «словесности» – «корнеты» налагали своего рода взыскания, не имея на то никакого права. «Корнеты» могли вдоволь насмехаться над первогодками: приказать обежать десять раз кругом зала, дать ему 20 приседаний или 50 поворотов[506]. Выполнять все это необходимо было с улыбкой и задором, а те, кто пытался показать свое недовольство и оказывал сопротивление, портили отношения с «начальством».

Они обучались строевому шагу и военной субординации – в этом направлении «цук» дополнял усилия училищных офицеров. Старшекурсники обучали юнкеров младшего курса выправке, стойке и поворотам, часто превращая эти тренировки в настоящую муку для молодых, которые даже падали в обмороки[507]. По приказу «корнета» в любое время дня и ночи «зверю» надлежало немедленно явиться, встать смирно и быть готовым отвечать на любые вопросы, которые «корнету» заблагорассудится задать. При этом ответы на эти вопросы регламентировались соответствующей традицией, произвольное отклонение от прописанных ответов не допускалось.

Одним из любимейших развлечений «корнетов» были приседания, которые по требованию: «А ну-ка, седайте на полсотни!» – заставляли приседать молодого на носках пятьдесят раз без малейшего отдыха. Использование приседаний и вращений было продиктовано очевидной необходимостью укреплять физическую форму – эти упражнения развивали координацию и мышцы ног, позволяя потом юноше крепче держаться в седле.

Желая поскорее избавиться от излишнего внимания к себе, новички в короткие сроки усваивали все, что касалось кавалерии. Если молодой не проявлял строптивости и легко справлялся со своей задачей, его оставляли в покое и даже зачастую отмечали его способности и строгое соблюдение традиций дружеским к нему отношением[508]. Для ускорения этого процесса «корнеты» использовали различные методы.

На основании положений свода военных постановлений правами наложения взысканий на юнкеров пользовались только начальник училища, инспектор классов, командир эскадроны и эскадронные офицеры[509]. Вопреки всем узаконениям «господа корнеты» с легкой руки сами раздавали взыскания. Старшие воспитанники, безусловно, не имели никаких прав в наложении взысканий на младших, но, присвоив себе это право, зачастую им злоупотребляли. Известно, что они могли запретить уходить в отпуск со двора, хотя те имели на это полное право по распоряжению начальства. Н. А. Епанчин, будучи преподавателем, обращал внимание на неблагоприятную сторону «цука». Эта традиция, по его мнению, учила уклоняться от правды и лгать[510].

Нередко поздним вечером площадка между полуэскадронами была занята проштрафившимися юнкерами, которых ставили под ружье свои же старшие товарищи. Один из выпускников отметил, что начальство, конечно, знало о таких злоупотреблениях, но находило в «цуке» помощника в деле воспитания молодых юнкеров[511].

Положение «зверей» подкреплялось тем, что рычаги регулирования данной традиции в училище со стороны его начальства были недостаточно сильными и во многом определялись личным отношением к «цуканию» начальника училища, инспектора классов и прочих офицеров. Как правило, выносились лишь общие предупреждения о недопустимости неправильных отношений с младшими. Наказание «корнетов» осуществлялось в случае осуществления каких-либо актов вопиющей несправедливости и жестокости по отношению к младшим, или в том случае, если предупреждения об этом со стороны начальства были вынесены накануне. Этот поступок воспринималось как прямое нарушение субординации и приказа. При этом отягчавшим фактором становились попытки юнкеров отпираться, лгать, спорить и доказывать свою правоту. Поступок «корнета» обсуждался на заседании дисциплинарного комитета, решением которого становился перевод юнкера в 3 разряд по поведению и арест на 10 дней[512], то есть мера воздействия хотя и неприятная, но недостаточно строгая, чтобы искоренить это явление вовсе. Но если подсчитать количество таких взысканий, выясняется, что случаи «дерзкого обращения с товарищем» попадали в перечень проступков единично, представляя собой 1–2 примера в год[513]. Факты, свидетельствовавшие о злоупотреблениях старших юнкеров, стремились замалчивать. Генерал-лейтенант Ф. И. Симашко, инспектировавший училище в 1886 г., в своем рапорте сообщил, что «прежней ожесточенной розни между старшими и младшими классами, переходившей по традиции от выпуска к выпуску, в настоящее время, по свидетельству служащих, уже не существует», хотя очевидно, что данная традиция продолжала и дальше процветать[514].

Выпускники объясняли, что обычаи Школы были вызваны особыми требованиями жизни кавалерии: «Хочешь быть кавалеристом – исполняй их, как все; не хочешь – считай себя выбывшим!»[515]. Необходимость следовать традициям Школы выполняла социализирующую функцию – знакомила