История Николаевского кавалерийского училища (1823-1917 гг.) - Мария Борисовна Афанасьева

юнкеров с юнкерской скамьи с жизнью кавалерии, а благодаря завязавшимся знакомствам юнкера впоследствии находили друзей в полках. Более того, отношение к будущему офицеру в полках определялось во многом благодаря отзывам его однокурсников.

Помимо «корнетов» и «зверей» в училище обучались «пассажиры». Так назывались юнкера старшего курса, не удостоенные перевода в славное звание «корнета» или утратившие его за какие-либо нарушения по решению «Корнетского комитета»[516]. Лишиться этого звания можно было за нарушения внутренних корпоративных норм, не соответствующих благородному статусу «господина корнета», в том числе по причине злоупотребления своими правами в ходе «цукания». Отношение к «пассажирам» у старшего курса было товарищеское, но при обращении с младшим курсом «пассажиры» теряли все свои привилегии.

Все прочие лица, которые не пожелали жить по «славной училищной традиции», а выбрали «жизнь по уставу», назывались «красными» или «навозом школы». Их могли избавить от «цука», но презирали и не заводили с ними дружеских отношений[517]. Нередко таких «отступников» избивали и «выживали», вынуждая покинуть заведение.

В отношении тех, кто не желал жить по «славной традиции», бегал жаловаться начальству, случались настоящие расправы с применением силы. В отношении подобных случаев циркулярным предписанием от 3 июля 1876 г. указано было употребить все усилия к искоренению такого рода проявлений неблаговоспитанности между воспитанниками, подвергая виновных в этом серьезным взысканиям[518]. Жизнь этих юнкеров в училище становилась зачастую невыносимой. Сама система не переваривала и выбрасывала их, вынуждая переводиться или отчисляться под предлогом домашних обстоятельств.

Процесс «инициации», превращения «зверя» в «корнета» становился важным событием в жизни первокурсников. Это событие должно было фиксироваться в особой документации, а «Корнетский комитет» издавал особый приказ: «Звери, косматые звери! Трепещите и внимайте: настал, наконец, сей великий в вашей зверской жизни час, который вы ожидали с нетерпениями и сладострастным биением ваших мохнатых сердец в течение 28 лет на поприще трубаческого звания»[519]. Эти строчки подчеркивали неопытность молодых и показывали, что именно в училище они вступали в особую корпорацию, место в которой необходимо было заслужить, следуя всем традициям неуставной жизни. В этой корпорации порядки имитировали систему военной субординации, но в некой шутливой форме. Так, например, считалось, что «господа корнеты» служили в лейб-шампанском полку, а начальствующие в этой среде лица – члены «Корнетского комитета» – с легкой руки становились «майорами» и даже «полковниками».

«Цук» – очень интересное и неоднозначное явление, которое в глазах воспитанников имело как позитивные, так и негативные черты. Так, М. Владиславович считал, что «цук» обеспечивал хотя и грубую, но селекцию лиц, способных исполнять приказы вышестоящих командиров. «Цук» приучал младший курс к военной дисциплине, а «корнеты» проверяли важные навыки, необходимые для последующей службы. «Дяди» часто помогали и следили за успехами «племянника» в учебе, таким образом, выступая вторичной системой контроля полученных знаний. По мнению Б. И. Бучинского, «традиции, дух и взгляды, бывшие особенностью Николаевского кавалерийского училища, несмотря на многие недостатки и даже смешные стороны их, все же способствовали скорее формированию положительных качеств в будущем офицере»[520]. Другой выпускник училища – А. Марков – считал «цук» безусловно положительным явлением: «…это давало правильное понятие о дисциплине, так как невнимание к старшему в военной Школе легко приучало к недостаточному вниманию к старшим вообще»[521].

Пользу осмысленного и умеренного «цука» признавали как сами выпускники, так и современники. «Цук» в училище не был бессмысленным издевательством над новичками, а представлял собой стройную систему правил, основанную на принципе:

«Только тот умеет приказывать, кто сам в свое время умел подчиняться»[522].

В то же время «цук» нарушал действующие правила и оказывал сильное влияние на личность юнкера: «…дрессировка, которой мы подвергались в помещении Школы днем и ночью, была жестокая и отличалась большим разнообразием»[523].

Крайне негативно к данному явлению относился Н. А. Епанчин, преподававший в училище: «Отношения эти были возмутительнее, чем это может показаться с первого взгляда»[524]. Он вспоминал, как генерал-лейтенант М. А. Свечин, являвшийся выпускником училища, на одной из лекций в Ницце в 1931 г. ностальгически восхвалял «цукание» и идеализировал старые порядки. По этому вопросу Епанчин заявлял: «Допустимо ли, что юнкера старшего курса присваивали себе права, не предоставленные им высочайше утвержденным положением о военных училищах, допустимо ли было, что они позволяли себе „воспитывать“ юнкеров младшего курса, сами еще не окончившие воинского воспитания, допустимо ли было, что вместо добрых товарищеских отношений они ввели отношения, которые подчеркивали резкую разницу между старшими и младшими товарищами, обращая одних в господ, а других в рабов?»[525].

Разбираясь в корнях этого явления, Епанчин утверждал, что традиция «цукания» передавалась по наследству. Молодежь упитывала восхваление этой традиции от отцов, дедов и сама легко этим заражалась. Младшие, испытав все низости своего положения, заражались грубостью и злобой и, став старшими, смотрели на младших как на «зверей». Офицеры относились к этому злу пассивно, «не противясь злу», отчасти потому, что они все были воспитанниками этого училища, сами занимались «цуканием» раньше, смотрели сквозь пальцы, хотя и не могли открыто поддерживать этот прием. Юнкера смотрели на это как на традицию, которую они считали своим долгом поддерживать[526].

Явление «цук» необходимо интерпретировать с разных сторон, констатировать наличие в нем как положительных, так и негативных черт. Вместе с тем «цук» – это прежде всего традиция, которая стала неотъемлемой частью юнкерской жизни:

«Плохо это, хорошо ли, —

Предлагаю Вам судить.

Такова традиция в Школе,

Нам ее не изменить!»[527].

В 1911 г. по случаю «Лермонтовской выставки» в целях сбора средств на благотворительные нужды, в том числе на установку памятника М. Ю. Лермонтову, неуставные отношения значительно смягчились. Во время выставки продавались «индульгенции», которые давали право молодым откупиться от своего «сугубства» или даже приобрести невиданные ранее щедроты – 10 поворотов «корнета» по рублю. За повороты «майора» давали 2 рубля, за «полковника» – 3 рубля, за «нашивочных» – 4 рубля, за «взводных» – 5, а за «земного бога» (вахмистра) – 25 рублей[528]. Юнкера стремились собрать деньги на благотворительность и с удовольствием откликались на такую инициативу. Корпоративность и товарищество на проверку оказались прочнее стремления к превосходству старших над младшими. Деление на «зверей» и «корнетов» не разобщало воспитанников, а сплачивало в единую социальную общность – корпорацию действительных воспитанников и выпускников.

Взаимоотношения между юнкерами училища и вновь прибывшими из других училищ молодых людей складывались на основе негласных традиций. Отношения же между юнкерами Николаевского кавалерийского училища и юнкерами других юнкерских училищ были основаны на взаимном антагонизме, обусловленном