История Николаевского кавалерийского училища (1823-1917 гг.) - Мария Борисовна Афанасьева

«снобизмом» кавалерии. О юнкерах-николаевцах, противопоставляя их юнкерам других училищ, говорили: «Всегда подтянутые, дисциплинированные „до отказу“, – вежливые, выгодно отличавшиеся по форме от юнкеров других военных училищ Петербурга»[529].

В том случае, если юнкер, поступал в училище в результате перевода из другого училища, он должен был покончить с прежним укладом и войти в новую среду. Для этого существовал особый «похоронный» обряд. Если переводился юнкер из пехотного училища, существовала специальная традиция «похоронить» его штык. «Похоронная процессия» включала юнкеров старшего курса и частично младшего, а также владельца штыка. Он шел последним за хором певчих и трубачей, которые играли похоронный марш. Около манежа на территории училища выбиралось место для «могилы», которая засыпалась, а затем по ней проходили церемониальным маршем. Юнкер, «похоронивший» штык, являлся впоследствии начальству и сообщал о «потере» штыка. В качестве меры наказания ему следовало выплатить сумму за утрату имущества[530].

Очевидно, что это действие производило много шума и эффекта, который не заметить было невозможно. Следовательно, руководство училища знало о данной традиции, но, как правило, не пыталось ей противодействовать. Более того, чтобы осуществить этот ритуал, его участникам необходимо было заручиться поддержкой среди офицеров, которые были лояльны к традиции.

Выпускники отмечали, что «похоронные обряды» устраивали в дни дежурства «добрых офицеров»[531], которые делали вид, что не замечали творившихся нарушений. Офицер, обнаруживший «похоронную» процессию, мог сказать своим смущенным воспитанникам: «Продолжайте!»[532] Такой поступок офицера необходимо рассматривать с двух сторон: с одной стороны, этот факт являлся выражением солидарности офицеров училища с принятыми традициями, а с другой – это был акт нарушения возложенных на него обязанностей по соблюдению действующих норм училища. Такая лояльность объяснялась тем, что большинство офицеров эскадрона сами учились в этом учебном заведении и, соответственно, сами выступали носителями его традиции[533]. Интересно, что даже инспектор классов, которого «хоронили», знал об этой традиции, но «благосклонно закрывал на все глаза и уши».

К традициям был лоялен даже начальник училища Е. К. Миллер. Он однажды обнаружил одного из «корнетов», осуществлявшего «корнетский обход», будучи загримированным под самого начальника училища. Реакция Миллера на этот поступок оказалась неожиданной – он приказал «продолжить действие, но при условии того, чтобы шум, производимый в ходе этого действа, не был слышен из его квартиры»[534].

Однако были и борцы с подобными неуставными традициями. Одним из ярых их противников был П. А. Плеве. За свою строгость и борьбу с традициями он навлек на себя критику со стороны юнкеров. Учащиеся называли его снисходительно «Павлуша». Он стремился с помощью строгих взысканий бороться с проявлениями «цука». Однако принимавшиеся им меры не были результативными. В конечном счете, традиции жили, а запреты П. А. Плеве вызывали лишь волну ненависти и недовольства среди юнкеров:

Все равно не уменьшалось

То «цуканье» – дуй, не дуй!

Только чаще раздавалось:

«Павел Плеве – просто „фуй“»[535].

Взаимоотношения между двумя сообществами кавалеристов – юнкерами эскадрона и юнкерами сотни – не были безоблачными.

Юнкера эскадрона называли юнкеров сотни «гунибами» и «станичниками», а те отвечали аналогичным образом, именуя своих сослуживцев «буржуазами». Казаки отличались простотой и скромностью по сравнению с юнкерами эскадрона. Оба сообщества часто оставляли неприятные надписи-послания друг другу и вступали в перепалки, вместе с тем многие юнкера эскадрона имели хороших друзей среди казаков[536].

Одной из самых интересных неофициальных традиций, действующей в училище, стало товарищество[537]. Товарищество превращало юнкеров в сплоченную организацию, направленную на объединение воспитанников перед лицом общих для этого сообщества «угроз», которые могли исходить от излишне придирчивых и строгих офицеров, нелюбимых преподавателей или других воспитанников, не считающих необходимым следовать «традиции».

Главный принцип товарищества гласил: «Не выдавать!». Старшие товарищи в рамках неуставных отношений имели обыкновение проверять младших на прочность на предмет лояльности этой замкнутой группе. Если он не бежал жаловаться начальству, принимая эти правила игры, и стойко справлялся с различными мучениями, то он мог рассчитывать стать частью этого неофициального сообщества. Все это развивало своего рода «круговую поруку», отражающую режим коллективной ответственности за свои шалости и проступки.

Сплоченность выпускников на основе неуставных традиций позволяла добиваться общих целей и избегать наказаний. «Самообороной» от воспитателей стала особая система наименований начальствующих лиц, выдуманная воспитанниками. Сменные и дежурные офицеры назывались цифрой «26», командир эскадрона – «150 малое», начальник училища – «150 большое», инспектор классов – «150 капонирное», а старший врач – «150 клистирное»[538]. Эта система была введена для быстрого оповещения в случае «опасности» – приближения кого-либо из указанных лиц во время шалостей. Кроме получения предупреждения, юнкера также понимали, насколько проблемным может оказаться этот неожиданный визитер.

Корпоративность воспитанников ярко проявлялась в тех случаях, когда группе или отдельному ее представителю грозила опасность. Если юнкера вместе планировали какое-то дело, то вместе и отвечали за последствия. Показателен случай, произошедший в 1890 г., когда юнкер младшего класса В. И. Карпович явился из отпуска в крайне нетрезвом виде. Находясь в отпуске, он с друзьями поехал обедать на один из вокзалов Николаевской железной дороги. Оттуда он отправился в цирк, где в буфете еще успел выпить лишнего. В отношении этого юнкера дисциплинарный комитет вынес решение перевести его на службу в войска, хотя и без лишения права поступления в другие заведения. Друзья Карповича, желая поддержать товарища, один за другим явились признаваться в том, что были вместе с ним и тоже позволили себе выпить, вынуждая дисциплинарный комитет принимать меры в отношении целого ряда воспитанников и, несомненно, предоставлять затем эти отчеты в Главное управление. Узнав, как рьяно ребята защищали своего товарища, комитет вынес решение оставить Карповича в училище, перевести в 3 разряд по поведению, подвергнуть аресту на 7 дней и лишить отпуска[539]. Данный случай показателен тем, что традиции товарищества поощрялись самим начальством, а сплоченность юнкеров в данном случае произвела сильное впечатление на членов дисциплинарного комитета. Эти качества признавались полезными для дальнейшей службы, ведь в боевых условиях крайне важно было иметь надежных товарищей, на которых можно в полной мере положиться, доверить свою жизнь и жизнь своих солдат.

Будучи частью этой корпоративной организации, юнкера рассчитывали на взаимовыручку и помощь, которые выражались в непременном заступничестве друг за друга, как в Школе, так и за ее пределами. Товарищество, свойственное юнкерам-николаевцам, переходило в полки: «Выпуск к выпуску относился прекрасно и в полном слове по-братски, и все старые юнкера, где бы они ни встречались, всегда сходились в общую тесную семью»