О евреях и словах - Амос Оз

Мы уверены, что вы не будете против, если мы еще раз повторим их звучные имена: Махла, Ноа, Хогла, Милка и Фирца. От этих слов веет легендой. Было подмечено, что на библейском участке племени Манассии, расположенном по обеим сторонам реки Иордан (и отчасти захватывающем территорию современной Иордании, Палестины и Израиля), есть как минимум три географических названия, которые звучат очень похоже на «Махла», «Хогла» и «Фирца». Были ли они земельными наделами трех дочерей? Или, быть может, наоборот — легенда о пяти сестрах возникла из этих старинных топонимов?

Вполне возможно, что дочери Салпаада — выдумка, равно как и три дочери Иова, рожденные в тот период, когда он вернулся к жизни после катастрофы — Емима, Кассия и Керенгаппух. Кто сказал, что эти имена непременно должны принадлежать реальным людям, женщинам из плоти и крови? Что касается дочерей Иова, наша читательская интуитивная догадка совпадает с талмудическим высказыванием, которое мы цитировали в предыдущей главе: Иова никогда не существовало, он — притча.

Но есть одно странное совпадение.

Может быть, вы помните, что Иов дал дочерям «наследство между братьями их». Если сопоставить эту фразу с эпизодом о дочерях Салпаада, она начинает прямо-таки бросаться в глаза. Ситуация с дочерьми Иова еще более радикальна, ведь Емима с сестрами даже не были последними в роду. Но складывается впечатление, что через обе истории проходит некий общий мотив. Возможно, Книга Иова сознательно перефразировала притчу из Книги Чисел. Возможно, автор предполагал, что читатели распознают аллюзию.

Выдумка это или исторический факт — мы, вероятно, никогда не узнаем. Но у нас на руках есть концептуальная и текстовая связь, незримо проходящая сквозь разные библейские книги, эры и жанры. В случае с мужчинами она работает бесперебойно; с женщинами — реже, но ярче. Это связь между именем и значимостью, правом на что-либо, самостоятельностью.

Наша Библия представляет собой огромный Ноев ковчег, набитый мужчинами и женщинами, которые пытаются спастись от потопа забвения. Желание быть названным по имени отразилось в еврейском законодательстве (или законодательство впитало в себя дух сильных личностей?), где признание, почтение и право на собственность функционировали как части одного целого. Зачастую — как, например, в истории дочерей Салпаада — это желание еще и помогало людям открыто высказываться, быть отважными и упрямыми и не бояться длиннобородых стариков.

Талмуд тоже богат индивидуумами, правда, он главным образом сосредоточен на ученых мужах. Авторство некоторых талмудических высказываний не установлено, но никто не выбирает анонимность сознательно. Никто не стесняется назвать свое имя публично. Никто не творит без подписи, как это делали средневековые христианские художники из чистой любви к Богу.

Если вы никогда раньше не открывали Талмуд, то при первом знакомстве вас поразит обилие имен на каждой странице. Поименно известны около 120 танаев (толкователей Мишны) и 760 амораев (толкователей Талмуда). Некоторые исследователи указывают гораздо большие величины: по их подсчетам, общее количество талмудистов в Вавилоне и Израиле превышало 2000, другие называют число 3400. Мы здесь говорим не о качестве — только о количестве. Вообще-то мы считаем, что десяток греческих философов, драматургов и историков оставил миру куда более изысканное литературное наследие, чем эти тысячи талмудистов. При всем уважении к Книге Чисел, величие культуры измеряется не в числах.

Но в этом огромном столпотворении ученых мужей есть что-то завораживающее. Так удивительно обнаружить, что столь многие яркие личности, сосредоточенные в двух совершенно разных общинах, но принадлежащие к одному маленькому народу — который потерпел военное и политическое поражение, — занимались интеллектуальной деятельностью лишь из любви к таковой.

И израильские, и вавилонские толкователи Талмуда жили относительно бедно, под гнетом чужеземных владык. Мы уже упоминали, что многие из них зарабатывали на жизнь тяжелым трудом: они были сапожниками, кузнецами, торговцами. Но, начиная со второго века до н. э., многочисленные евреи умудрялись прославиться только благодаря своей учености. Сформулируем четче: начиная с поздней Античности и до ранней современности, большинство попадавших в историю евреев попадали в нее потому, что учились.

У них больше не было пророков и царей. Их наука процветала не во дворцах, не в академиях победоносных империй. Их культура не порождала героев и бойцов, которые бы защищали их, правителей, которые бы покровительствовали им, или благодетелей, которые бы покупали им книги и приборы для научных исследований. Скромный героизм этих людей проявлялся в четырех стенах неказистой учебной комнаты, где они занимались — презираемые иноверцами, незащищенные и никем не воспетые. Их соборами были слова.

Когда Бреннер боролся со стереотипами, навязанными нам иудаизмом, а Бердический настаивал, что евреи должны иметь первенство перед иудаизмом, они рассуждали в духе, типичном для модернистов начала двадцатого века. Их дерзкие речи свидетельствовали об индивидуалистской тенденции, которой положила начало новая философия, главным образом немецкая. Но вместе с тем они продолжали некоторые древние еврейские традиции. Бреннер и Бердичевский чувствовали, как порой чувствуем и мы сами, что «иудаизм» — удобная, условная абстракция и что с ее помощью очень легко подстричь под одну гребенку все разнообразнейшие еврейские ипостаси. И забыть, что каждая душа есть целый мир.

Конечно же, община невероятно важна. Личность человека определяется другими личностями, даже если он спорит и ссорится с ними. И законами, даже если он протестует против них, бунтует или попросту игнорирует. Пока у нас есть общие слова, мы остаемся общиной. А община была и остается естественной формой еврейской жизни, начиная с шатров Иакова и кончая сегодняшними кибуцами. Даже Тель-Авив, который наводнен яркими индивидуальностями, ищущими себя, — город более семейный, уютный и коллективный, чем любой другой известный нам мегаполис.

Нет человека, который был бы как остров, сказал великий Донн. Один из авторов книги (тот, который писатель) добавляет: верно, никто не остров, но все мы — полуострова. Отчасти мы живем сами по себе, окруженные темными водами, а отчасти соединены с континентом, с другими полуостровами, с существительным во множественном числе.

Мы закончим главу стихотворением современной поэтессы, которая творила на иврите и подписывала свои произведения одним лишь именем без фамилии: Зельда. В 40-х годах в Иерусалиме она была любимой учительницей одного из авторов нашей книги (писателя), тогда еще второклассника. А еще она была двоюродной сестрой великого любавичского ребе. Никто из хасидов не осмелился бы читать ее сейчас; мы надеемся, что это втайне делают их жены.

Одно из самых известных стихотворений Зельды, «У каждого человека есть имя», — ее личная трактовка фразы из мидраша Танхума, взятой нами в качестве эпиграфа к этой главе.