О евреях и словах - Амос Оз

А вообще-то, если подумать, — зачем шутить в адрес Бога, когда можно подать на Него в суд? В нескольких хасидских сказках обычные люди приводят Бога в раввинский суд, дин тора, и заявляют, что Он не выполнил свои обязательства перед ними. Обычно такие истцы выигрывают дело. Но поскольку в еврейской истории смех и слезы живут в тесном соседстве, то и эта удивительная практика в какой-то момент оказалась в страшных обстоятельствах. Вероятно, правнуками хасидов, тягавшимися с Всевышним, были те узники Освенцима, которые, по словам Эли Визеля, пытались судить Всевышнего за такое жестокое обращение с еврейским народом. Много лет спустя это воспоминание вдохновило Визеля на написание пьесы «Суд над Богом» (1979), действие которого происходит в 1649 году, после массового убийства евреев в украинском городке Шамгород (по всей видимости, его прототипом стал Шаргород). В пьесе Бог остается безнаказанным, Его объявляют невиновным, а защищает Его харизматичный незнакомец, который оказывается самим Сатаной.

Но насколько эта тема — еврейская? Разве у Достоевского, в видениях Ивана Карамазова, Великий инквизитор не допрашивает и не судит вновь рожденного Иисуса Христа, не признает его виновным? Конечно. Но у евреев нет Великих инквизиторов, царственных и хладнокровных, равно грозных и в кардинальской мантии, и в монашеской рясе. Лишь совсем бедные и беспомощные евреи — нищие и узники концлагеря — ведут своего Творца на суд. Сюжет Достоевского грандиозен и уникален, наш же сюжет мелькает тут и там на протяжении веков. Божественный суд Достоевского мрачен и тревожен, а наш окрашен иронией и робкой дерзостью маргиналов и маленьких людей. Народ, способный бунтовать против своего Бога, также способен смеяться над Ним, побеждать в споре с Ним, предъявлять Ему обвинение и выносить приговор.

Не то чтобы это было распространенной практикой. Очень немногие евреи осмеливались подать на Бога в суд. Но каждый, кто читал Священное Писание, с большой вероятностью натыкался на громогласный упрек Авраама: «Судия всей земли поступит ли неправосудно?»

И это один из лучших вопросов во всей Библии.

У евреев никогда не было своего Папы Римского.

Один из авторов нашей книги — тот, который писатель, — считает, что у нас и не могло его быть. Потому что если бы он у нас был, каждый встречный хлопал бы его (или ее?) по плечу и рассказывал: мол, моя бабушка знавала вашего дедушку в Плонске (или в Касабланке). По теории шести рукопожатий, Папу и каждого встречного разделяло бы не более двух рукопожатий. Фамильярность, интимность, непокорность — вот из чего состоят наши общины. У любого раввина есть контрраввин, у всех есть сумасшедшая тетушка, и даже предводители народа немного комичны. Ни один духовный лидер не может устроить так, чтобы вся паства безоговорочно следовала за ним на надлежащем благоговейном расстоянии. Кто-нибудь всегда будет расходиться с ним во мнениях и возражать; дым над еврейской Сикстинской капеллой никогда не будет белым. Вот вам и еврейский понтифик.

Итак, мы все спорим и спорим. Авраам — со своим Творцом, Фамарь со старейшинами племени, пророк с царем, Гилель с Шамаем, хасиды с миснагедами, ортодоксы со светскими. «Израиль» означает «борющийся с Богом», и само еврейское божество бывает удивительно милостиво к тем, кто смеется над ним или борется с ним — от праматери Сары до бабушки с ее шапочкой.

Почему Бог так снисходителен, что терпит подобную наглость? Почему Он торгуется с Авраамом о количестве праведников, достаточном, чтобы пощадить ради них Содом? Почему любовно принимает протест Иова, который ставит под вопрос сами основы божественного правосудия? Как Он может с радостным смехом говорить «Победили меня дети мои, победили меня дети мои»?

Мы не знаем. Да и вообще мы в Него не верим. Но нам кажется, что это может быть связано с еврейским отношением к словам, а также с родительством.

В 1982 году один из авторов книги — тот, который писатель, — побывал в поселении Офра на Западном берегу Иордана и там вступил в бурный спор с поселенцами. Мы бы хотели процитировать сказанное им тогда, поскольку каждое из этих слов по-прежнему актуально для нас и подходит для завершения нашей книги.

Иудаизм — это цивилизация. Одна из немногих, оставивших свой отпечаток на всем человечестве. Религия является ее центральным элементом, быть может, даже ее источником, но нельзя представлять эту цивилизацию как одну лишь религию и ничего больше. Из религиозных источников цивилизации возникла духовная деятельность в разных ее проявлениях, которые подкрепили религиозный опыт, изменили его и даже обратились против него: языки, обычаи, образы жизни, характерные «болевые точки» (или, возможно, лучше сказать так: «болевые точки», которые раньше были характерными), литература, искусство, идеи, мнения. Все это — иудаизм. Бунт и вероотступничество, которые происходили и происходят в нашей истории, особенно среди нынешних поколений, — это тоже иудаизм. Иудаизм представляет собой огромное и разнообразное культурное наследие.

И я считаю себя одним из его законных наследников: не пасынком, не непокорным блудным сыном, не незаконнорожденным отпрыском, а полноправным продолжателем рода. И то, что вытекает из моего статуса наследника, вам очень не понравится. Ибо такой статус позволяет мне самому решать, что я выберу из этого наследия, что поставлю в гостиной, а что засуну на чердак. Разумеется, наши дети вправе перестроить дом и изменить обстановку так, как они сочтут нужным. А я вправе «импортировать» и в мою культуру то, что считаю нужным, и смешивать ее с другими элементами — не навязывая своих критериев и предпочтений другим наследникам, в том числе вам. Ранее я уже высказывал похвалы именно такому плюрализму. Я сам волен выбирать, что мне подходит, а что — нет. Что важно, а чем можно пренебречь, а что — отложить до поры. Ни вы, ни ультраортодоксы, ни профессор Лейбович не вправе сказать мне в каких-либо выражениях, что здесь все идет в комплекте и я должен либо принять все, либо не брать вообще. Я сам отделю зерна от плевел.

А из этого вытекает еще одно судьбоносное духовное решение. Может ли цивилизация выжить в формате музея или же она остается в живых только тогда, когда импровизирует? Смотритель музея к наследию предков относится как к священному обряду. Он подходит к нему на цыпочках, благоговейно прикасается к артефактам, протирает стекла в шкафах, осторожно истолковывает значение каждого экспоната в коллекции, ведет за собой потрясенных посетителей, авторитетно вещает что-то публике и