О евреях и словах - Амос Оз

У каждого человека есть имя,

данное ему Богом,

данное ему матерью и отцом.

У каждого человека есть имя,

данное ему его походкой и улыбкой;

и одеждой его. <…>

У каждого человека есть имя,

данное ему грехами его

и тоской его.

У каждого человека есть имя,

данное ему врагами его

и любовью его.

У каждого человека есть имя,

данное ему праздниками его

и трудами его[16].

Но израильтяне неправильно поняли суть. Стихотворение Зельды — не только о смерти, и даже не преимущественно о смерти. Оно о жизни. В нем присутствует древнее еврейское ощущение индивидуальности-через-принадлежность, которое отмечает каждого печатью Адама, но не дает никому стать похожим на другого и не позволяет никому оставаться полностью одиноким.

Эта истина — не чисто еврейская, она гораздо глубже. Она общечеловеческая. Все мы получаем свою идентичность от других людей и вещей. Именами нас наделяет все то, что мы когда-либо знали и делали.

Кстати, ее полное имя — Зельда Шнеерсон-Мишковская.

Эпилог

А ты, Даниил, сокрой слова сии и запечатай книгу сию до последнего времени; многие прочитают ее, и умножится ведение.

(Дан. 12:4)

Хот эр гезогт![17]

В этой маленькой книжке мы попытались сказать что-то свое об измерениях еврейской истории. Быть может, вы разглядели некие следы диалога, порой даже спора, между двумя авторами: небольшой конфликт между поколениями, разные точки зрения, свойственные разным гендерам, или изящные стычки художественной и документальной литератур. Другими словами, мы надеемся, что вписались в сюжет, пусть и в качестве второстепенных персонажей.

Невозможно перечислить все источники, вдохновившие нас на написание этой книги. Некоторые из них названы в тексте, включая нескольких современных ученых; некоторые перечислены в нашем благодарственном слове и библиографическом списке. Мы постарались воздать должное всем, кому могли, но как поблагодарить всех архитекторов и строителей словесного города, в котором мы живем?

«Ваши дети — не ваши дети, — писал ливанско-американский поэт Халиль Джебран. — Они — сыновья и дочери жизни, что тоскует по самой себе». Мы, как типичные еврейские родители, не можем вот так просто отказаться от прав на своих отпрысков. Но можем переформулировать Джебрана следующим образом: «Ваши идеи — не ваши идеи. Они — порождение книжной полки на вашей стене и языка, в котором вы живете».

Не будучи специалистами по еврейской истории, мы обращались к ней из своих собственных сфер — литературы и европейской интеллектуальной истории, а также искусства вести повествование. Возможно, что по ходу дела мы успели рассердить как ученых специалистов, так и религиозных ортодоксов. Но мы будем только рады дебатам. Мы с удовольствием выслушаем поправки первых (или продолжим спорить с ними) и будем держаться в стороне от вторых (но продолжим спорить с ними). И пусть наши противоречия бурлят и дальше. И пусть нам предстоит бодаться друг с другом до конца времен, и люди прочитают наши споры, и умножится ведение.

А пока что послушайтесь старой еврейской поговорки, не берите в голову. Вам вредно. Хот эр гезогт! Все это лишь слова.

Но прежде чем сокрыть слова сии и запечатать книгу сию, по элегантному выражению пророка Даниила, мы хотим сказать еще кое-что насчет пересекающихся областей шутки, самобичевания и спора.

Мы знаем, что вы уже слышали этот анекдот, но все же, пожалуйста, потерпите.

Еврейская бабушка гуляет по пляжу с любимым внуком, и вдруг большая волна сметает мальчика и уносит его под воду. «Дорогой мой Всевышний! — кричит бабушка. — Как Ты мог так со мной поступить? Я всю жизнь страдала и никогда не теряла веры. Постыдился бы!» И минуты не проходит, как еще одна большая волна приносит ребенка обратно в ее объятия, целого и невредимого. «Дорогой Всевышний, — говорит она, — конечно, это очень мило с твоей стороны, но где его шапочка?»

Да, анекдот бородатый, зато настоящая классика. Но о чем он, собственно?

На первый взгляд, разумеется, он — о еврейской бабушке, которая представляет собой двойную порцию еврейской мамы. Как уже говорилось, мы ничего не имеем против анекдотов о еврейских мамах, поскольку многие из этих шуток втайне являются хитрыми маленькими похвалами, воспевающими объекты своих насмешек. Итак, бабушка ведет себя развязно, бесцеремонно, придирается к мелочам и внушает чувство вины, даже когда ее собеседник — сам Творец Вселенной. Мило. Но погодите, здесь есть еще кое-что.

Где в этой истории Бог? Не исключено, что его там вообще нет, а притча повествует просто о двух волнах, женщине и ее внуке. Но если допустить, что обе волны послал всеведущий Бог, то Он ведет себя, извините, как слабак. О чем Он вообще думал? Ортодоксальный аполог быстро объяснил бы ситуацию тем, что Всевышний испытывал бабушку. Азой. Нам, еретикам, кажется, что это скорее бабушка испытывала Всевышнего.

А теперь заглянем глубже. Здесь кроется смелая теология. Мы уже не шутим.

В отличие от большинства адептов большинства религий, наша бабушка не сдабривает веру благоговением. Она обращается к Всевышнему со здоровой долей хуцпы. Придирчивая и прижимистая, нахальная и невежливая, она все же великолепна в своей несентиментальной преданности. Но кому именно она предана? Внуку или Богу?

Осторожно. Вы что, и вправду хотите столкнуть две бабушкиных преданности лоб в лоб? Даже сам Бог не хочет знать ответа на этот вопрос. А поскольку мы лично знакомы с бабушкой, то можем вам сказать: после того, как официальная часть анекдота окончилась, Он, по всей вероятности, смиренно вернул шапочку.

Ведь, как мы попытались показать в этой книге, хотя многочисленные поколения евреев твердо верили, что без Бога не было бы никаких внуков, в глубине сердца они знали и то, что без внуков не осталось бы никакого Бога.

Существует еврейская теология хуцпы. Она представляет собой сложную смесь веры, любви к спорам и смеха над собой. Результатом ее является уникальное непочтительное почтение. Нет ничего настолько святого, чтобы над ним нельзя было подшучивать. Можно смеяться над раввином, над Моисеем, над ангелами и над самим Всевышним.

У еврейского смеха долгая история, которая зачастую пролегает бок о бок с историей еврейских слез. Уже давно стала традицией горько-упоительная самокритика, нередко переходящая в самоуничижение — которое зарекомендовало себя как надежный