Россия в эпоху изменения климата - Тейн Густафсон

главным советником по климату[441], к середине века урожайность в зернопроизводящих регионах может снизиться на 5-10 %[442]. Некоторые прогнозы еще более драматичны. Например, академик Андрей Папцов, видный специалист по экономике сельского хозяйства, опираясь на обширное исследование НИИ сельскохозяйственной метеорологии, предупреждает, что урожайность зерновых к середине века снизится на 7 %, а кормового зерна – на 17 %, в то время как в более маргинальных регионах Поволжья и Урала снижение урожайности фуражного зерна составит соответственно 30 и 38 %[443]. Напротив, в более северных регионах европейской части России, особенно в Нечерноземной зоне, эффект может оказаться положительным. В этих районах выращивают овощи и фрукты и разводят животных для производства мяса, молочных продуктов и яиц, особенно в кластерах вокруг больших городов. Если урожайность там увеличится, ассортимент и надежность внутреннего снабжения могут улучшиться. Один российский журналист пошутил: «Даешь промышленные объемы рязанских персиков с тульскими абрикосами»[444].

Из этого наброска можно сделать вывод, что российское сельское хозяйство должно быть в состоянии успешно адаптироваться к изменению климата, перемещая центр тяжести на север, включая в оборот неиспользуемые земли на севере и расширяя мелиорацию на юге. По сути, адаптация становится вопросом времени и инвестиций. Но, как мы увидим в следующем разделе, это представление о движущемся поясе быстро сталкивается с одной ключевой проблемой: по мере продвижения на север российские почвы становятся все более маргинальными.

Ключевые факты: низкие температуры, бедные почвы

Несмотря на огромную территорию – более 17 миллионов квадратных километров, или 1700 миллионов гектаров, – Россия парадоксальным образом страдает от нехватки земли, пригодной для сельского хозяйства. Основная причина не удивительна – холод. Две трети территории России занято вечной мерзлотой, значит, для земледелия теоретически пригодна лишь треть. Но даже внутри этой категории доминирующим фактором остается холод. Недавнее авторитетное исследование почв России классифицирует 89 % сельскохозяйственных земель как лежащие в холодной зоне, то есть зоне со средней круглогодичной температурой ниже 0 °C. Согласно этому источнику, только 11 % сельскохозяйственных земель расположены в достаточно теплом поясе для продуктивного сельского хозяйства и еще 2 % доступны лишь маргинально. Даже в пределах этой зоны пригодна не вся земля; по некоторым оценкам, доля фактически плодородных сельскохозяйственных земель составляет около 5 % общей площади суши[445].

Но разве при повышении температуры полоса потенциально плодородных земель не будет расширяться на север и восток, компенсируя все, что может быть потеряно из-за жары и засухи на юге? Российские климатологи и почвоведы предупреждают, что эта картина неверна. По мере выхода за пределы нынешней территории сельскохозяйственных угодий почвы, как правило, становятся беднее, тоньше и кислее. На севере и востоке, даже если вечная мерзлота растает, обнажившаяся в результате этого почва будет бесплодной. Вечная мерзлота – это на самом деле не почва, а смесь песка и льда, и в ней отсутствуют длительно накапливавшиеся запасы перегноя, возникающего в результате жизнедеятельности растений или подземных организмов. Недавнее правительственное исследование состояния почв в России приходит к однозначному заключению: «У нас не существует возможности для расширения ареала земель, пригодных для аграрной деятельности, так как этого резерва просто нет»[446].

Эта ключевая фраза. Практически вся история российского сельского хозяйства была основана на «экстенсивном» земледелии – расширении сельскохозяйственных угодий за счет освоения новых площадей. Но ученые говорят, что эта эпоха закончилась; больше нет подходящей земли, на которую можно было бы расширяться. Короче говоря, перспективы российского сельского хозяйства в условиях изменения климата будут зависеть от того, насколько успешно страна сможет распорядиться существующим земельным фондом.

Но все зависит от того, что подразумевается под имеющимся фондом. Согласно представителям Министерства сельского хозяйства, в оборот могут быть введены более 45 миллионов гектаров неиспользуемых и заброшенных земель. В рамках нынешних государственных программ ежегодно привлекается все больше неиспользуемых пахотных земель (1,07 миллиона гектаров только в 2019 году), а к 2025 году планируется вернуть в оборот еще 4 миллиона гектаров, в основном в Нечерноземной зоне. По мнению чиновников, эти земли являются частью существующего фонда. Но ученые-климатологи и почвоведы не согласны.

Эту дискуссию нужно поместить в соответствующий контекст. Как побочный продукт распада Советского Союза и потрясений 1990-х годов, имел место обширный процесс отбора, когда миллионы гектаров ранее возделываемой земли оказались заброшены или оставлены под паром. По определению, в каждом районе это были наиболее маргинальные земли. Например, большие площади в средней полосе России, где в советское время выращивали зерно, были выведены из оборота или переведены под другие культуры. В упомянутом докладе 2019 года о почвах отмечается: «на значительной территории, где природные и демографические условия не благоприятствовали развитию сельского хозяйства, предприятия в советское время были вынуждены распахивать больше площадей, чем реально были в состоянии обработать и с которых могли убрать урожай»[447]. Отказ от этой политики в конце советского периода стал благоприятным событием для продуктивности российского сельского хозяйства в целом, поскольку теперь каждый регион специализируется на том, что у него получается лучше всего. В более плодородных южных регионах черноземной зоны производство зерна сильно увеличилось, отчасти потому, что оно эффективно ведется в пяти российских регионах, наиболее подходящих для этого[448]. Производство зерна сконцентрировалось в этих регионах: 79 % урожая зерновых в 2016 году было произведено на юге России и в бассейне южной Волги, только 11 % пришлось на Нечерноземье и 10 % – на Южную Сибирь[449].

Опасность массового ввода неиспользуемых и заброшенных земель в сельскохозяйственное производство, к чему стремятся правительственные чиновники, заключается в том, что это угрожает обратить вспять упомянутый процесс специализации, инвестируя средства и силы в маргинальные области. Это означает возвращение традиционного экстенсивного подхода к землепользованию. Напротив, климатологи и почвоведы, равно как и экономисты, специализирующиеся на сельском хозяйстве, выступают за концентрацию инвестиций именно в тех местностях и на тех культурах, где они принесут наиболее эффективные и надежные результаты. По сути это означало бы разрыв с традиционной индустриальной моделью советского и российского сельского хозяйства.

Запутывая дело, обе стороны называют рекомендуемую ими политику «интенсификацией». Но они подразумевают под ней две разные вещи. Для Министерства сельского хозяйства интенсификация означает, в сущности, выделение дополнительных ресурсов – больше земли, больше техники, больше удобрений и пестицидов. Для ученых и экономистов она означает в высшей степени тщательный выбор культур и ресурсов на основе сохранения региональной специализации. В центре этих споров находится роль мелиорации и ирригации. Эти инструменты могут быть задействованы как в рамках промышленной модели, если их применять без разбора, как это было в советские времена, так и в рамках более устойчивой модели, если будут применяться там, где окажут