Россия в эпоху изменения климата - Тейн Густафсон

Самым важным испытанием для этих двух моделей в ближайшие десятилетия станет ситуация в пяти южных регионах, которые являются крупнейшими и наиболее эффективными производителями зерна, а также в группе регионов непосредственно к северу и востоку, которые образуют следующую по урожайности зону. Куда будет смещаться центр тяжести российского производства зерна и какое понимание интенсификации возобладает, когда засухи будут становиться все более частыми и разрушительными?

Ответы будут зависеть от государственной политики, и, прежде всего, от действий самих фермеров. Обратимся теперь к той глубокой трансформации, которая произошла в структуре собственности фермерских хозяйств и их рыночной ориентации.

Рождение продовольственной революции, 1990–2020 годы

Возрождение сельского хозяйства в России складывается из двух частей – резкого роста экспорта и столь же резкого сокращения импорта. Одно не обязательно подразумевает другое. Россия стала крупным экспортером продуктов питания; но она остается и крупным импортером. За последнее десятилетие баланс между экспортом и импортом сильно сместился в пользу первого. Еще в 2013 году импорт превышал экспорт на 27 миллиардов долларов; но к 2020 году, когда началась пандемия COVID-19, баланс был почти равным[450]. Импорт и экспорт касаются не одних и тех же продуктов: рост экспорта приходится в основном на зерно и масличные культуры; снижение импорта связано в основном с сахаром, молочными продуктами, мясом и полуфабрикатами. Государственная политика в большинстве случаев поддерживает экспорт и препятствует импорту, как мы увидим ниже. Но важнейшим фактором изменений стала реакция самих хозяйств, которые на юге наращивали экспорт и по всей стране заменяли импорт отечественными продуктами питания. Чтобы понять, что стоит за этой реакцией, мы обратимся к революционным изменениям в формах собственности, произошедшим за последние тридцать лет.

Сегодняшняя структура российского сельского хозяйства является прямым следствием радикальных реформ, предпринятых в первые годы после распада Советского Союза, за которыми последовала еще более радикальная реконцентрация после середины 2000-х годов, мощная обратная тенденция, которая сохраняется и по сей день. Все это происходило в три этапа. На первом этапе, с начала 1990-х годов, наиболее важным единичным изменением было преобразование прежних колхозов и совхозов в совместно управляемые «сельскохозяйственные предприятия», когда сельскохозяйственные рабочие владеют земельными участками и сдают их предприятиям в аренду. Но, как заметил Стивен Вегрен, комментируя ситуацию в середине 2000-х:

[Это] привело к распределению земельных паев, но не реальной земли, среди подавляющего большинства сельских домохозяйств ‹…› Поскольку земельные паи представляют собой абстрактные и все более ненадежные права собственности, в действительности очень большая часть сельскохозяйственных земель не имела настоящего собственника ‹…› Экономический потенциал частной собственности так и не был реализован[451].

Таким образом, до середины 2000-х земельная реформа не смогла вывести большую часть земли из-под контроля крупных хозяйств, которые были потомками колхозов и совхозов советской эпохи. Еще в 2007 году 91,5 % крупных хозяйств находились в долевой собственности. В то же время более двух третей крупных хозяйств по-прежнему принадлежали государству и муниципальным властям, у которых не было навыков или средств для эффективного управления ими. В результате крупные хозяйства быстро пришли в упадок. К концу 1990-х годов объем их производства рухнул примерно до одной трети от уровня 1990 года. Производительность упала, в то время как долги выросли; обрабатываемая площадь пахотных земель сократилась, когда большие массивы земель были заброшены, а мелиорация земель остановлена.

Это явно была крайне нестабильная ситуация. После 2000 года, когда доходы от экспорта нефти начали поддерживать российскую экономику на плаву, а сельскохозяйственный сектор снова стал прибыльным, сельскохозяйственные земли начали привлекать интерес чужаков, которых иногда называли рейдерами и которые начали скупать акции мелких держателей по дешевке и захватывать контроль над большими фермами, на которых те работали. Так многие сельскохозяйственные рабочие были лишены собственности и снова превратились в обычных работников. Как сказано в одном недавнем российском исследовании:

Приватизированные преемники колхозов и совхозов были экономически и финансово слабыми, готовыми объектами для поглощения; новое законодательство разрешило рыночные сделки с землей, но в то время не существовало никаких препятствий для чрезмерной концентрации земель, что способствовало массовому накоплению земли в немногих руках; сельское население было бедным и не имело предпринимательской хватки или деловых навыков, часто предпочитая продавать свои земельные доли за быстрые деньги, а не инвестировать в сельское хозяйство[452].

Или, как более красочно описывает это бывший министр сельского хозяйства Алексей Гордеев:

Приезжают в правление сельхозпредприятия люди с деньгами, с юристами, всех дольщиков сажают в автобус и везут регистрироваться. Оформляют внесение долей в некое акционерное общество и тут же у владельцев эти акции выкупают. Новые «владельцы» вызывают директора хозяйства и говорят ему, мол, до свидания, эта земля уже не ваша, мы на нее другие планы строим…[453]

Параллельно с этим небольшое меньшинство частных фермеров, которые рискнули отделиться от колхозов во времена приватизации, также стали более стратифицированными, когда более эффективные (или имеющие лучшие связи) фермеры расширяли свои владения путем выкупа более мелких. В результате буквально за несколько лет образовалось раздвоенное сельское общество, в котором небольшое количество победителей сосуществовало с большим количеством проигравших. Для последних земельная реформа оказалась во многом иллюзорной. Основными победителями стали крупные фермы, все чаще находившиеся в руках чужаков и более успешных фермеров.

Взлет агрохолдингов

Но это было только начало. С первой половины 2000-х годов началась третья фаза трансформации структуры земельной собственности, ознаменовавшаяся появлением новой формы собственности – агрохолдинга. Момент был идеальным: девальвация рубля в 1998 году сделала отечественные фермерские хозяйства привлекательной мишенью для всех, кто имел доступ к долларовым доходам (например, для экспортеров нефти или металлов), в то время как рост мировых цен на сельскохозяйственную продукцию сделал экспорт потенциально прибыльным. Результатом стали агрохолдинги – явление совершенно новое для российского сельского хозяйства.

В течение последних двадцати лет агрохолдинги быстро росли, поглощая мелкие фермы и диверсифицируясь в различные другие сферы деятельности, включая поставки продуктов питания и розничную торговлю в городах России. С середины 2000-х они стали излюбленными объектами инвестирования для банков, нефтегазовых компаний и других несельскохозяйственных фирм. Крупнейшие агрохолдинги крайне прибыльны. За десятилетний период, с 2006 по 2016 год, их прибыли утроились, что намного превышает показатели сельскохозяйственного сектора в целом. К 2016 году на них приходилось более половины выручки всех «сельскохозяйственных предприятий» (то есть без учета фермерских хозяйств и приусадебных участков)[454]. Неудивительно, что как на региональном, так и на национальном уровне они имеют тесные связи с политической / олигархической элитой страны. Они быстро становятся самой влиятельной силой в сельском хозяйстве России.

Распространение агрохолдингов было настолько стремительным, что до недавнего времени о них было мало исчерпывающей