Любовь от гроба - Ксения Алексеенко

поморщился Чайду. — И я не читаю. Я не умею и не умел никогда. Это все эльф этот… менталист, что б его… Индуцировал немного. Они вроде как теперь зудят откуда-то с твоей стороны и сбивают мои собственные. Должно пройти. Надеюсь.

— Это, конечно, не очень профессионально со стороны местных лекарей, — посочувствовал Син, — в мое время лишние мозги доставали крючками через нос.

Чайду перекосило.

—Доктора тут такими вещами не занимаются, это все дилетант с трубой. Судя по тому, куда он тебе ткнул, вряд ли у него докторская степень… Так ты что, вот прям настоящий полностью абориген, что ли? — спросил он едко.

— Последний из оставшихся, если под вулканом не дремлет еще сотня.

— Фу. Могли бы обеспечить тебя хотя бы приятной амнезией. Ты знаешь, что рядом с тобой очень мерзко находиться? Ты вроде как очень противен природе.

— А ты знаешь, что если бы не я, тот парень бы искал ножом печень у тебя? — меланхолично парировал Син.

— Не нашел бы. Я превратил бы его в рыбу.

— Или себя. У тебя ж мозги подтекают, — хмыкнул Син. — почему в рыбу?

— Моя сестра предпочитает превращать в лягушек, но лягушки вполне способны упрыгать из больничной палаты и спастись где-нибудь в пруду. Рыба просто сдохнет на полу, — честно ответил Чайду, и пришла очередь Сина морщиться.

Чайду, как и Син, не то чтобы принадлежал этому миру полностью. Тут было понятно. Но он был… живой. Так и расплескивал во все стороны жизненную силу.

Пока он лежал в коме на этаже для простых смертных, разумных десять вокруг него из комы вышло. Сину и самому казалось, что сейчас на нем что-нибудь расцветет. Какое-нибудь семечко чего-нибудь, случайно попавшее под кожу, пустит корни.

Син был активно-мертв. Он слишком четко видел токи энергий. Его собственный контур был замкнут на сердечном узле, который надлежало использовать бережно. Вполне вероятно, был и способ подзаряжаться, который знал до-Син, а сам Син забыл.

Син пока нашел только очень приятный способ разрядки. Если продолжать в том же духе, можно будет лечь рядом с Джавин по-настоящему мертвым через какой-то десяток-другой лет после ее кончины в мирной старости. Он уже продумал этот аспект. В его культуре к смерти относились очень ответственно.

В отличие от Чайду ему в голову никогда не приходило сделать кого-то мертвым просто так — выплеск энергии, излучаемый живым телом при переходе в иное состояние, надлежало должным образом использовать.

А Чайду просто был слишком жив, чтобы ответственно подходить к чужим смертям. Он искренне считал, что трепещущая плавниками человекорыба — это забавно, а не напрасная растрата энергии.

Син сделал попытку его научить…

— Но если просто обездвижить его, это будет кладезь всяких полезных ингредиентов. Для конструктов и вообще. А рыбьи органы все испортят.

Судя по диковатому взгляду Чайду, ему эта идея не очень понравилась.

Кажется, у них с Сином были очень разные взгляды на допустимые методы попирания врагов. Культурные разногласия, что поделать.

— Меня всегда пугала склонность вашего народа к конструктам. Я, конечно, вас еще совсем пацаном застал, но по правде говоря, некоторые детали мне иногда снятся, — сказал Чайду. — Я тогда путешествовал с одним наемником… скользнул к нему в бурдюк, когда он у сестрицы воды набирал… Ну и покатался… Так вот, ваш жрец подсыпал ему какую-то пакость в вино и очень расстроился, когда от этой пакости встало сердце…

— Дилетант. — презрительно бросил Син. — Нормальный специалист бы сначала сердце запустил…

— А потом уже вырезал… — протянул Чайду, кажется, вновь подхватив тень Синовых мыслей, — ну вот он и был специалистом. Очень впечатляюще… а ты был профессионалом?

— Я другим занимался. Инженер я был. Зиккураты строил. Жертвоприношения, конечно, заказывал по регламенту, как-то раз даже конкурс между мелкими храмами проводить пришлось, когда у нас случайно ответственного траванули. Но сам нет…

— А другой ты? — спросил Чайду, жадно приподнявшись на подушках и вглядываясь Сину куда-то за ухо.

Сину даже как-то неуютно стало. Как будто у него за спиной и впрямь кто-то был. Кто-то другой.

— Я не знаю никакого другого себя, — он пожал плечами.

— Но ты скроен как минимум из двоих, — Чайду устало откинулся на подушки, — ладно, прости. С моей стороны это очень невежливо, Синосу.

Син развел руками.

— Чего не знаю, того не знаю. А ты что?

— Что?

— Ну, какая у тебя картина будущего после удара железной трубой по голове? Бросишь герцогиню, сбежишь в озеро?

Где-то в глубине души Син надеялся, что Чайду с этим планом согласится. Хоть какой-то шанс на мирную жизнь в Либене. Син только-только освоился. От него уже почти не шарахались. Его даже позвали пить пиво с мужиками.

— Как она решит, так и будет, — мрачно ответил Чайду, — я и представить не мог, что так опозорюсь. На ее месте я бы гнал себя до самых русалочьих днищ и обязательно насмехался бы. Жалкое, жалкое зрелище… — он скользнул пальцами по свежей татуировке не плече, — муженек, тоже мне. Странно, что Великая мать не отозвала благословение после такого провала. Вышел за цветочками, фей-одуванчик…

Син понял, что либо он как-то прорвет этот поток самобичевания, либо сам Чайду не прервется никогда.

— Ну ты брось себя хоронить, спроси ее сначала. Она, может, волнуется, ищет тебя.

— Ты прав, — просиял Чайду, — я вздремну, ладно?

Син кивнул.

— Отдыхай. Если что, я разбужу тебя. Превратишь кого-нибудь в рыбу.

В палате воцарилась тишина.

Син уронил подбородок на сжатый кулак. Вот бы все как-то мирно разрешилось. А то как-то попахивало большим побегом. А Син еще не доработал себе до отпуска, не хотелось вот так бригадира подводить.

Патрик, конечно, покормит котенка… А трехцветка и сама может о себе позаботиться…

И все-таки так хочется, чтобы обошлось.

И сердце не на месте. Джавин-то ушла. Что с ней, как она, вдруг герцог и ее прикажет железной трубой без лишних сантиментов?

Син втянул воздух и выпустил его долгим выдохом сквозь зубы.

Какое сердце? Поймал он себя на горькой мысли. У него нет сердца. Естественно, оно не на месте. Оно где-то в море.

Может, потому он и не помнит настоящего себя.

Сосущая пустота в груди унималась лишь когда Джавин была рядом. Голод по человеческому теплу. Тоска по собственной