Любовь от гроба - Ксения Алексеенко

Янг яростно замотал головой.

Он не знал, не знал, правда не знал — когда он услышал от Имы, что с Чайду беда, что она собирается идти по больницам, он чувствовал себя таким виноватым, что просидел на подоконнике полчаса всерьез размышляя, не следует ли мусору самому избавлять от себя дом, и слез только когда Има оказалась рядом, чтобы ее не расстраивать.

Не при ней же.

Надо было доиграть роль, принять ответственность за то, что натворил. Янг даже как-то обрадовался, когда герцог посадил его в комнату и приказал не давать еды. Он заслуживал наказания.

— Иди сюда.

Чайду обнял Янга, взъерошил его волосы.

— Послушай, — сказал он, — Рыжик пьет молоко и играет в веревочки. Его ведь любят? Хотя он не ловит крыс и что там еще ожидают от котов.

— Он милый.

— Ты поэтому так за свой бант цепляешься? Чтобы быть милым? — хмыкнул Чайду, и выпустил Янга из объятий, отступил на шаг, насмешливо прищурившись, — Тебе не обязательно быть пушистым, чтобы тебя любили, тебе не обязательно так стараться понравиться. Янг, ты мой ученик. Я не откажусь от тебя. Я выбрал тебя своим крестником раньше, чем это сделала сестра. Ты сделал ошибку. Все ошибаются. Ты же знаешь, в ошибки — дело поправимое, это часть обучения. Я помогу тебе их исправить. Так что выдыхай, лягушонок, и будь добр, больше так не делай.

— Поправимое?..

— Твоя матушка большая девочка. Я так вообще древняя нечисть. Разберемся. — Чайду расправил плечи, — Не надо нас защищать.

Янг кивнул.

Чайду внимательно всмотрелся Янгу в лицо.

— Скажи герцогу, что мы сели на корабль, — сказал он, — не геройствуй. У тебя щеки впали. Никто не хочет угрохать уйму сил и времени, чтобы отсудить скелет. Ясно тебе?

Янг прикусил губу. Шмыгнул носом.

Медленно кивнул.

Чайду еще раз взъерошил ему волосы.

— Если что — сразу говори мне. Мы тебя вытащим. Не геройствуй.

— Конечно, — сказал Янг.

Чайду долго-долго молчал. Янг выдержал этот испытующий взгляд. Даже робко улыбнулся.

Чайду медленно задумчиво кивнул.

И в мире стало пусто.

Янг сел на нагретый солнцем камень и снова представил себе манговый пудинг.

Чайду мог и не навещать Янга. Янг бы и так рассказал герцогу, куда направилась герцогиня Херк.

Он молчал только потому, что знал — расколись он сразу, герцог не поверит.

Но завтра с утра Янг расплачется и выложит как на духу: Чайду — мерзкая фея, которая своими отвратительными чарами околдовала герцогиню и утащила ее туда, где роятся все мерзкие феи.

В пучины озера Хаттикен.

И герцог сожрет эту ложь и не подавится.

Янг оставил пустую миску и облизал ложечку.

Потому что это такая сладкая ложь.

01.11 Синосу и Джавин 14: Что ты делаешь? Убери банан!

Мастерская, такая родная, такая уютная, знакомая до последнего черепка. Он ведёт кончиком ножа по оливковой коже будущего шедевра, размечая поле работы. Обсидиановое лезвие такое тонкое, что режет кожу вовсе без сопротивления, в первое мгновение кажется, что он и не коснулся безволосой груди этого холеного красавчика; но тут медленно выступают бисеринки крови, пунктиром отмечая центр грудины.

— Я не виноват, — устало хрипит синосу, мертвец. — Я ничего не сделал... Да что я сделал-то?

В голосе мертвеца почти детская обида, непонимание.

Имени его Ицтли не знает и знать не хочет. Все мертвецы, кто попал на стол в мастерскую к нему и его отцу.

Младший мастер Ицтли не обращает внимания на предсмертные колебания воздуха, которые издают существа, попавшие к нему на стол. И он, и мертвец — оба знают, что слова здесь не имеют никакого значения. Разве что скрашивают последние часы существования.

Ико не видит смысла утешать мертвых, поэтому не отвечает.

— Ицтли, — говорит отец.

Надо же, как увлекся.

И не заметил, как отец появился в дверях. Солнце еще не минуло полдень, рано вернулся, плохой знак. Во дворце недовольны.

Но отец вернулся. Значит пока еще не гневаются.

— Да, отец?

На улице ужасная жара, звенят из-за приоткрытой двери кузнечики. Где-то там высоко-высоко истошно-голубое небо. Низкий потолок мастерской надежно укрывает от неба и солнца, прячет в зеленоватом свете магических огней.

Холодные магические светильники не пускают в мастерскую жару.

Отец ежится, после улицы непривычный к прохладе, вытирает пот со лба, ковыляет к столу.

— Царица недовольна ожиданием, — лицо отца бороздят глубокие морщины, и когда он говорит «царица» они становятся и вовсе бездонны, — нам следует поторопиться.

«Нам»! Ицтли давно уже работает один, но на мастерской все еще «Ксикохтенкатл и сын». Отец давно передал Ицтли все знания и не смог понять обретенных сыном новым, он не способен даже больше работать руками, но он предоставляет репутацию и говорит с царицей Милинтикой, их главной заказчицей.

Потому что Милинтике не стоит показывать молодых парней.

— Отец, но ты же сам учил аккуратнее работать с игрушками! Особенно с такими! Это!.. — он шлепает по груди мертвеца, размазывая кровь, — Тонкая работа!

Звук шлепка звонкий, громкий, отец замирает от неожиданности. Отвечает, как неразумного щенка уговаривает.

— Не я тороплю тебя, Ицтли, Царица Милинтика торопит. Я понимаю, чего стоит работа, но ее не волнует, сколько ты потратишь сил, ее удовлетворит только результат.

Отец подходит к лотку к инструментами, берет крюк для удержания грудной клетки. Руки у него дрожат широкой старческой дрожью, пальцы подводят — он роняет крюк на пол, и смотрит на него, беспомощный, как младенец.

Ицтли знает, что у отца болят колени, поэтому молча поднимает крюк и кидает в чан с грязными крюками.

Не хватало еще обеспечить игрушке сепсис. Она не должна загнить раньше времени.

— Я не могу помочь тебе, Ицтли, прости.

И все равно вечно лезет. Это уже не его дело!

Ицтли пожимает плечами, отвечает — ему кажется, что мягко, но мертвец смотрит неодобрительно и едва ли не качает головой.

— Все в порядке. У меня все готово, до завтра управимся.

— Насыть-то боги ее ненасытную утробу, чтобы она не вспомнила о нас до завтра, — вздыхает отец, и подмигивает мертвецу, — что, уж и не рад, что царице приглянулся? Стоило так мазаться маслом и сверкать на