Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир - Руперт Кристиансен

вызвали у Григорьева недоумение: «Я считаю, что за всю деятельность Дягилева не было декорации столь неинтересной. Меня удивляло, как Дягилев мог принять такую декорацию»[272]. Но триумф удалось выхватить из пасти катастрофы, главным образом благодаря сенсационному успеху Антона Долина в образе le beau gosse (молодого красавца), который щеголяет перед девушками в купальном костюме, желая тем самым произвести на них впечатление. Вдохновленный выступлениями таких артистов, как Дивина и Чарльз — элегантного дуэта гимнастов, снискавшего бешеную славу у посетителей лондонского кабаре «Кит-Кэт-Клаб», — Долин беззаботно перемежал пируэты и jeté c эффектными приемами, вроде стойки на одной руке, двойного сальто и кувыркания колесом, умело сочетая атлетическую точность с балетной грацией. Если «Лани» подтверждали склонность «Русского балета» низвергать сексуальные предрассудки, то «Голубой экспресс» играл с ними напрямую. Персонаж Долина был воплощением беззастенчивого мужского эксгибиционизма, и после выступления он мгновенно превратился в любимца женской части публики. «Меня никогда нельзя было обвинить в излишней скромности», — отмечал он в своей автобиографии[273].

«Голубой экспресс» стал сенсацией, но довольно эфемерной, и несколько современных попыток вернуть балет к жизни, увы, потерпели неудачу. Долговечным наследием этой постановки стал великолепный занавес с изображением двух пышнотелых женщин, с упоением бегущих по берегу моря, — последний вклад Пикассо в успех «Русского балета». Он был создан на основе картины, написанной гуашью: художник создал ее за два года до этого. Дягилев увидел работу в студии Пикассо и попросил разрешения использовать ее в качестве эскиза. Увеличенная копия, выполненная театральными художниками, получилась настолько удачной, что автор поставил под ней свою подпись в знак одобрения и теперь она представляет собой один из самых ценных экспонатов Музея Виктории и Альберта.

Вращающиеся двери совершали все новые и новые обороты. Бронислава Нижинская покинула антрепризу, чтобы собрать собственную недолговечную труппу. Хотя она пользовалась необычайным успехом и отчасти считалась незаменимой, Дягилев не предпринял больших попыток удержать ее. Она измучила его своим, как выразился Кохно, «упрямым, авторитарным характером», и он решил, что она уже отдала ему все лучшее. Нижинская тоже была сыта по горло скандалами с Кокто. Человек неукротимых страстей и непримиримой вражды, она почувствовала неладное и отреагировала на свое отстранение с болезненной яростью. Она верно определила, что Лифарь, к которому она относилась с неприязнью, вскоре займет важное место в жизни Дягилева; сама же она с осторожностью присматривалась к подающему большие надежды молодому танцовщику — Джорджу Баланчину, грузину по происхождению, чья фамилия изначально звучала как Баланчивадзе. Он тоже бежал из Советской России и присоединился к труппе вместе со своей женой Тамарой Жевержеевой и блистательной молодой балериной Александрой Даниловой[274]. Они втроем скитались по Европе в поисках возможностей и, приехав в Париж, еле сводили концы с концами, пока не попали на просмотр, устроенный Дягилевым в гостиной Мисии Серт, после чего были приняты в труппу. Дягилев тут же обратил внимание на ум Баланчина и принялся расспрашивать его про Ленинград (так теперь в Советском Союзе называли Петербург). Баланчин рассказал ему об экспериментах с пластикой движений, проводимых Касьяном Голейзовским, хореографом, который начал с того, на чем остановился Фокин, толкая каноны классического балета к скульптурным крайностям.

Однако никто из этих протеже еще не был готов занять место хореографа, и, когда дело дошло до подготовки «Зефира и Флоры» (Zéphire et Flore) и «Матросов» (Les Matelots) — двух новых балетов 1925 года, — не оставалось ничего другого, как вновь пригласить Мясина. Он запросил баснословный гонорар, поскольку только что приобрел небольшой архипелаг пустынных островов у Амальфитанского побережья (следующие сорок лет их обустройство будет съедать львиную долю его доходов). Дягилев заплатил, стиснул зубы и держал его на расстоянии вытянутой руки. «Comment vas-tu?» — спросил его Мясин при первой встрече. «Comment allez-vous?»{62} — холодно ответил тот. «У Мясина нет ни души, ни сердца, ни вкуса — его интересуют только деньги», — говорил он при случае[275]. Все переговоры велись через Кохно, который писал либретто и присутствовал на репетициях. В дополнение ко всем трудностям в труппу вернулась первая жена Мясина Вера Савина, которую он недавно бросил[276].

Возникла совершенно нелепая ситуация. Мясин явно чувствовал себя не в своей тарелке, раскрывая рот только для того, чтобы дать указания, и стараясь не замечать бедную Савину. Как только работа была завершена, он вернулся в гораздо более прибыльный Вест-Энд ставить для Чарльза Кокрана ревю по сценарию Ноэла Коуарда. Ни один из созданных им на этот раз балетов нельзя отнести к числу лучших. Легковесные «Матросы» (о флиртующих с девушками моряках) снискали успех в Лондоне после того, как Дягилев пригласил на роль в спектакле одноногого уличного музыканта, игравшего на ложках перед «Колизеем»; а мифологическая пастораль «Зефир и Флора» потерпела неудачу, несмотря на фантасмагорически прекрасную сценографию Жоржа Брака и состав очаровательных молодых исполнителей, включая Лифаря и Долина.

Обладатели столь сильных характеров, оба — вчерашние юноши с огромным самомнением, они едва ли могли долго ужиться рядом. После триумфа Долина в роли le beau gosse Лифарю пришлось срочно прилагать усилия. Изображая отчаяние, он мелодраматично искал встречи с Дягилевым, на которой заявил, что покидает труппу и уходит в монастырь. Фокус удался: Дягилев пустил слезу, осенил себя крестным знамением и наобещал артисту звезд с неба, если тот останется. Лифарь, как и следовало ожидать, оставил монашеские капризы и укатил с импресарио в Венецию. «Конец тебе, приятель!» — сообщила Долину Соколова после того, как вскоре увидела на Лифаре новые модные бриджи — верный признак особого расположения Дягилева[277]. К счастью, Долин не сильно расстроился. Он пользовался большим успехом у публики и готов был снова вернуться в Вест-Энд с его большими гонорарами. Лифарю не составило труда убрать Долина с дороги. Однако привязанность Дягилева к незаменимому Кохно — их сдержанные, рациональные, утешительные и культурные отношения — разорвать было невозможно, и это стало непреодолимой преградой на творческом пути Лифаря даже после смерти антрепренера.

Непосвященным вся эта интрига давала повод для сплетен, хотя ничего особо тайного в этих перешептываниях не было: Дягилев не скрывал своих наклонностей и, должно быть, считал, что статус странствующего космополита и общественное положение обеспечивали ему невидимую защиту. Люди сведущие говорили о его ненормальной физиологии, прискорбных сторонах натуры или о достойной сожаления привычке, порой иронично покачивая головой или ухмыляясь при этом, но, похоже, это не вызывало у них враждебности или желания поиздеваться. Полвека спустя Стравинский размышлял, что «описать порочность дягилевского окружения практически невозможно»[278],