Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир - Руперт Кристиансен

но какие бы обывательские предрассудки ни скрывались за этим, они никак не влияли на их непростую дружбу. Насколько прихоти Дягилева затуманивали его восприятие, другой вопрос. Его никак нельзя обвинить в особом расположении к юношам с заурядными способностями и содействии их карьере, и в то же время можно поспорить, что он оказал бы Нижинскому и Мясину подобную поддержку, не испытывай он к ним интереса.

В своей увлекательнейшей книге воспоминаний «Паспорт в Париж» (Passport to Paris) Владимир Дукельский — это он, будучи молодым русским композитором, написал музыку к балету «Зефир и Флора» — дает одно из самых ярких и откровенных описаний жеманной манеры общения Дягилева. Когда их представили друг другу, импресарио

выронил один монокль, приладил на его место другой и принялся пристально меня разглядывать. «Какой привлекательный юноша! — протянул он. — Это само по себе очень необычно. Композиторы редко бывают привлекательными. Ни Стравинский, ни Прокофьев призов за красоту не получали. Сколько вам лет?» Я сказал ему, что мне двадцать. «Это тоже очень воодушевляет».

Дягилев заблуждался по поводу Дукельского, поскольку тот совершенно не интересовался мужчинами. Это было принято без возражений, но

Дягилев попросил меня держаться подальше от женщин, которых он, по его собственному признанию, презирал, но не за их сексуальную (для него) бесполезность, а за колоссальную глупость и жадность. Боюсь, Сергей Павлович питал слабость к подобного рода обобщениям; помимо женщин, любимым объектом его нападок были гомосексуалы и балетоманы. — - — — - —--{63}[279].

И так далее.

Дягилев возлагал на Дукельского большие надежды, но тот ускользнул от него. Еще до встречи с Дягилевым в 1924 году Дукельский жил пару лет в Нью-Йорке, где сдружился с Джорджем Гершвином и заразился любовью к джазу, который был тогда на пике популярности. Дягилев скептически относился ко всему американскому после оставивших шрамы гастролей 1916–1917 годов и сохранял иммунитет к этой «заразе». Он в тишине слушал «Голубую рапсодию» в исполнении Гершвина и с осуждением относился к «идиотскому… негритянскому» ночному клубу, который Коул Портер на скорую руку устроил на пароходе в Венеции[280],[281]. Дягилев мечтал, что Дукельский станет следующим Стравинским или Прокофьевым, но этого не произошло: приятную мелодию «Зефира и Флоры» приняли весьма сдержанно, и вскоре Дукельский ретировался на Бродвей, где быстро удостоился славы и денег как автор песен, взяв себе имя на американский лад — Вернон Дюк.

В конце 1924 года, выплатив большую часть долга, оставшегося после провала «Спящей принцессы», «Русский балет» вернулся в Лондон, куда не приезжал уже больше двух лет. В последующие месяцы они дали три долгих и счастливых сезона в театре «Колизей», вновь упрочивая славу любимцев английской публики и деля афишу со всеми видами низкопробных развлечений. «Возник вопрос, стихнут ли бурные овации публики к тому времени, когда поднимется и опустится занавес, — писал после одного из спектаклей The Observer. — Дирекции хотелось продолжить программу. Они планировали показать на экране „Спортивную жизнь“, но зрители и слышать об этом не хотели. „Еще балета!“ — кричали они. Когда дирекция все же запустила фильм, они принялись свистеть и протестовать. Им нужен был балет, а не фильм»[282]. Эту тему подхватили в Vogue, на страницах которого предлагали «тем, кто считает, что лучшая современная живопись не находит отклика у человека с улицы, послушать рев аплодисментов, которым человек с галерки приветствует декорации Пикассо и Пруны»[283], даже если этот человек «один из четырех студентов Оксфорда», которым, по сообщениям The Morning Post, «до конца семестра запретили покидать территорию колледжа после того, как они несколько раз вернулись туда после часа ночи. Причина в том, что они, не известив преподавателей, совершали стремительные набеги на „Русский балет“ в „Колизее“, а после этого, если верить одному из них, „катили на автомобиле назад, опьяненные красотой“»[284].

Премьеры по-прежнему оставались безумно модными событиями. В Daily Mirror затаив дыхание наблюдали за тем, как художники и писатели, аристократы и золотая молодежь стекаются на открытие сезона в июне 1926 года.

Лорд Бальфур, мистер Герберт Уэллс, мисс Поппи Бэринг, мистер Ноэл Коуард, почтенный Стивен Теннант, мистер Огастес Джон, леди Уотерхаус и герцог Леонардо… Красивая светловолосая дама была одета в нечто похожее на малиновый плащ гвардейца с черным бархатным воротником поверх серебряного парчового камзола. Леди Диана Купер была в расшитом бледно-золотым стеклярусом платье под цвет ее коротко стриженных, завитых волос. Сопровождавшая ее герцогиня Ратлендская принесла с собой в партер зонтик…[285].

Очень скоро жительница Лондона более скромного происхождения стала звездой «Русского балета». В той же студии Серафимы Астафьевой на Кингс-роуд, откуда вышел Антон Долин, Дягилев обнаружил худенькую, как щепка, тринадцатилетнюю ученицу по имени Алисия Маркс[286]. Еврейская девочка из Финсбери-парк, она готовилась выйти на сцену в свите одной из фей в «Спящей принцессе», но этому помешала дифтерия. Теперь же, когда ее отец умер, семья находилась в бедственном положении, и она осталась единственной кормилицей. Кроткая и покорная, она демонстрировала сверхъестественную легкость исполнения, а в ее кукольной безмятежности было нечто очаровательное. Дягилев разглядел в ней потенциал и поддался уговорам взять ее в труппу, переименовав при этом в Алисию Маркову. Несмотря на болезненность девочки — по мнению Соколовой, «при взгляде на нее казалось, будто крепкие объятия ее раздавят»[287], — в ней чувствовалась невозмутимая твердость и устремленность, и старожилы были вынуждены унять свое раздражение перед ее выдержкой[288]. Исполняя свою первую партию в «Песне соловья» (Le Chant du rossignol), Маркова была облачена только в белую шелковую пижаму и усыпанные кристаллами браслеты, и ее «маленькая шея» показалась Соколовой «настолько тонкой, что, когда во время спектакля настало время затянуть на ней ожерелье из черепов, [она] почувствовала непреодолимое желание задушить ее по-настоящему»[289].

Возраст и хрупкость накладывали явные ограничения на репертуар Марковой, а ее привлекательность объяснялась в первую очередь очаровательной новизной. В остальном же Дягилеву по-прежнему не хватало новых звезд, которые могли бы выйти за пределы тесного круга преданных поклонников и привлечь широкую публику. В Лондоне особенно остро ощущалось отсутствие любимца зрительниц, Антона Долина, а лучшие годы старых фаворитов, Карсавиной и Лопуховой, были позади, и они соглашались только на короткие контракты. Обе вышли замуж за представителей английского истеблишмента: Карсавина — за банкира и дипломата Генри Брюса, а Лопухова — за экономиста Мейнарда Кейнса. Но Карсавина преданно исполняла роль жены и матери,