Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

Как только пациентку доставили в реанимацию, мы разом взялись за дело. Одна из медсестер принялась разрезать ножницами одежду девушки, чтобы обнажить ее тело, в то время как другая закрепляла кислородную маску и электроды. Анестезиолог занялся оценкой уровня сознания, чтобы понять, не требуется ли пациентке помощь с дыханием. Где-то на заднем плане топтались несколько полицейских. Я вставила канюлю в самую крупную вену, которую удалось найти, а затем проткнула главную артерию в запястье, чтобы взять образец артериальной крови. Не прошло и минуты, как пятнадцатилетняя девушка — ее звали Хлоя — лежала практически обнаженная, если не считать трусов и пластикового корсета, защищавшего шейный отдел позвоночника, а также торчащих из ее тела пластиковых трубок и проводов. Не было ни крови, ни синяков, ни искореженных конечностей — ничего, что указывало бы на недавнее столкновение с двенадцатитонным грузовиком. Хлоя была само совершенство. На ее теле, отличавшемся грацией и красотой, которые свойственны лишь юности, не было ни единого изъяна — за исключением одной ужасной детали. Из носа струйкой текла прозрачная жидкость. Ее можно было и вовсе не заметить, если не знать, на что обращать внимание. Это из черепа через нос вытекала спинномозговая жидкость, которая обычно окружает головной и спинной мозг, выступая в роли амортизатора. Несмотря на безукоризненный внешний вид, голова девушки перенесла удар такой силы, что череп раскололся и наружу полилась жидкость, свидетельствующая о катастрофе. Кто мог знать, в каком состоянии мозг пациентки? Она начала стонать и хвататься за удерживавшие ее руки. Возможно, мозг испытывал раздражение, так как из-за крови воспалились мягкие мозговые оболочки — защитный слой, окружающий ткани мозга.

Срочная компьютерная томография подтвердила наихудшие опасения. Череп Хлои раскололся на пять отдельных частей, мозг отек и был окутан кровью. Хотя тело и не пострадало, мы никак не могли узнать, сохранилась личность девушки или нет. Меня не было, когда в реанимацию ворвались ее родители, но я слышала их крики, разносившиеся по всему отделению. Одна из медсестер позже рассказала мне, что отец рухнул на колени у кровати своей дочери.

В отделении неотложной помощи всегда нескончаемый поток пациентов, и возиться с каждым совершенно нет времени, потому что следующему пациенту будет мало толку от одурманенного эмоциями врача.

В отделении неотложной помощи всегда нескончаемый поток пациентов, и возиться с каждым совершенно нет времени. Нужно двигаться дальше, делать свою работу, отказывать себе в потакании собственным чувствам, потому что следующему пациенту будет мало толку от одурманенного эмоциями врача. Тем не менее в ту ночь, а также в несколько других образ Хлои — этой бледной девочки на пороге взрослой жизни — всплывал в моих снах. Мы снова собирались вокруг ее кровати, сражались за ее жизнь, а она нас покидала. В ту неделю я особенно крепко держала своих детей за руку. А еще я решила не следить за судьбой Хлои, поскольку предпочла поверить, что она стала одним из тех пациентов, которым порой удается поправиться вопреки пессимизму врачей.

Это далеко не самый кровавый или ужасный случай из моей ранней медицинской практики, но мысли о Хлое продолжали преследовать меня какое-то время. Я представляла ее болтовню по телефону со школьной подружкой, их смешки и рассказы о прошедших выходных… А затем словно из ниоткуда на нее налетел гигантский грузовик, который она так и не увидела. Телефон запрыгал по мостовой, а ее тело неподвижно распростерлось посреди дороги. Мать во мне сжалась от ужаса. Сколько бы ни любили ее родители, как бы сильно ни надеялись, боялись или горевали, это не могло защитить ее от равнодушия реанимационной бригады.

Именно за это ГМС и ухватился, причем небезосновательно. Как сказал Теренс Стивенсон:

«На прошлой неделе, работая в отделении неотложной помощи, я в течение одного дня занимался семилетним ребенком с неизлечимой болезнью, которому не суждено дожить до семнадцати лет, а также семнадцатилетней девушкой, которая приняла смертельно опасную дозу парацетамола, потому что не хотела жить дальше. Хотя я и работаю врачом вот уже тридцать два года, страдания пациентов по-прежнему являются для меня источником огромного стресса. Так что же тогда говорить про врачей, только что получивших диплом?.. Если не обзавестись неким психологическим „панцирем“, своего рода „эмоциональной броней“, позволяющей после рабочего дня вернуться домой и не терзаться мыслями о муках пациентов, то можно очень быстро выгореть» [76].

Стивенсон отчасти прав. Для врача неудачный рабочий день может означать: «У нее необратимое повреждение мозга»; «Он больше никогда не будет ходить»; «Мы потеряли ребенка»; «Мы сделали все, что смогли, но нам не удалось его спасти». Неудачный день — это увечья, смерть и горе, которое выделяется на фоне повседневных больничных страданий и боли. В неудачный день хочется послать всех к чертям, потому что полегчать может только от ругани — ну, и еще от спиртного. Если ты не в состоянии видеть человеческие страдания, медицина не для тебя. Вместе с тем наша работа заключается в том, чтобы лечить, а не убивать. И когда кто-то говорит, что хорошие врачи должны облачиться в «эмоциональную броню», он не отдает себе отчета в том, какой вред могут неумышленно нанести пациентам повидавшие виды черствые врачи, как было в скандально известной больнице Мид-Стафф.

Опираясь на собственный опыт в роли младшего врача, могу сказать, что сохранять психологическую устойчивость — способность переносить стресс на работе и воспринимать его как неотъемлемую составляющую своей профессиональной деятельности — мне помогают в первую очередь другие люди. Коллеги, наставники, подчиненные. Я ничто без всех врачей и медсестер, с которыми тружусь бок о бок каждый день. Разрушьте человеческие отношения, которые поддерживают медперсонал, — и вы рискуете создать врачей, которые сначала теряют сострадание, а затем становятся слишком уязвимыми, чтобы работать и дальше. К пациентам лучше не допускать ни тех, ни других.

* * *

— Что за хрень творится с нашими пациентами? — спросила меня за бутылкой вина Салли, как и я, работающая младшим врачом. — Ты ведь понимаешь, что в этом месяце их больше умерло, чем выжило?

Шел наш первый месяц работы в отделении гематологии — эту специальность больше, чем какую-либо другую, обвиняют в том, что врачи безрассудно травят пациентов, вместо того чтобы позволить им умереть с достоинством. Порой, однако, все сводится к банальному недопониманию. Различные злокачественные заболевания крови вроде лейкемии, в отличие от