Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

многих других онкологических заболеваний, не лечатся удалением опухоли. При лейкемии, когда болезнь с самого начала рассредоточена по всей имеющейся в организме крови, зачастую только «яд» — агрессивная, иногда смертельно опасная химиотерапия — способен подарить пациенту шанс на длительное выживание. Ставки при этом очень высоки. Химиотерапия атакует не только патологические клетки, но и здоровый костный мозг, где рождаются все остальные клетки крови, не являющиеся злокачественными. Когда костный мозг пациента начинает отказывать, возникает риск потенциально смертельного кровотечения или инфекции.

При лейкемии опухоль рассредоточена по всему организму, и помочь пациенту прожить дольше может только агрессивная химиотерапия. К сожалению, при этом часто оказывается уничтожен и костный мозг.

Я никогда не видела столько безнадежно больных людей, как в первые несколько недель, проведенных в отделении гематологии. Большинству моих пациентов должны были пересадить костный мозг, так как они подвергались столь агрессивной химиотерапии, что их собственный костный мозг оказывался полностью уничтожен — вместе со всеми следами лейкемии. Во всяком случае, врачи на это рассчитывали. После этого пациенту пересаживали костный мозг от донора, например брата, сестры или другого подходящего родственника. Если костный мозг успешно приживется и пациент не умрет от кровотечения, инфекции или мощных иммунодепрессантов, которые ему отныне придется принимать до конца своих дней, тогда, возможно — только возможно, — он излечится. Яд, должна признать, здесь был обычным делом, а с любым ядом смерти неизбежны.

Сперва от множественной миеломы (одна из самых страшных онкологических болезней крови) скончалась мать троих маленьких детей, под конец все сильнее мучаясь от боли и страха. Затем один за другим умерли несколько пациентов с пересаженным костным мозгом. Самым же душераздирающим событием за этот месяц для меня стала ночь, на протяжении которой я присматривала за юной пациенткой, которую положили в наше отделение накануне днем. Восемнадцатилетняя Азра жила с лейкемией всю жизнь. Заболевание диагностировали, когда она была маленькой девочкой, и с тех пор Азра год за годом моталась по больницам, один за другим проходя курсы химиотерапии, лучевой терапии и пересадки костного мозга. Прибыв вместе с отцом, она хватала ртом воздух и сжимала в руках маленького грязного кролика — любимую игрушку, в которой она с детства находила утешение. На сей раз лейкемия, может, и была под контролем, но легкие девушки поразила инфекция. Микроб, ставший причиной недомогания — цитомегаловирус, — у людей с нормальной иммунной системой редко дает о себе знать, но в легких пациента, принимающего иммунодепрессанты, он может устроить полнейший хаос.

Ночью у Азры подскочила температура, а дыхание стало сбивчивым. Ее отец выглядел как человек, стоящий на краю пропасти. Несмотря на подаваемое через капельницу мощное противовирусное средство и самый концентрированный кислород, который мы только могли дать Азре, уровень насыщения крови кислородом неумолимо падал. Я видела страх в глазах девушки каждый раз, когда приближалась к ней: появление рядом врача неизбежно означало, что в тело снова вонзят иглу или что-то похуже. Она прижимала к себе плюшевого кролика, словно тот мог защитить ее от ожидаемой боли. Азра не знала, что за просьбами позволить мне взять образец ее артериальной крови (а это болезненная процедура, порой даже чересчур) скрывались исключительно благие намерения — искреннее желание спасти ей жизнь. Если у нас не будет точных данных о динамике уровня кислорода в крови, то в отделении интенсивной терапии ни за что не согласятся предоставить Азре койку. И даже вооружившись наконец этими данными, я столкнулась с тем, что тамошний ординатор настроен крайне враждебно.

Люди с пересаженным костным мозгом вынуждены принимать иммунодепрессанты, чтобы организм его не отторг. Поэтому даже самая легкая инфекция может оказаться для них смертельной.

— Что же вы, гематологи, никак не перестанете травить своих пациентов? Что с вами не так? — сердито процедил он.

Что бы я ни говорила, он и слушать ничего не хотел. Мой собственный ординатор занимался в это время другим пациентом в не менее плачевном состоянии, и я боялась, что Азра умрет, так как помочь ей могли лишь в отделении интенсивной терапии. Видя умоляющие взгляды отца и неприкрытый страх дочери, я чувствовала себя совершенно беспомощной. Наконец, к моему огромному облечению, утром на работу вышел еще один из наших ординаторов, который с первого взгляда понял, что что-то не так. Он спросил, что случилось.

— Дело в Азре, — сказала я ему. — Думаю, она умрет, если не удастся положить ее в реанимацию. Пожалуйста, сделайте что-нибудь.

Койки в реанимации на вес золота, и только пациенты, у которых и правда есть шансы выжить, заслуживают право туда попасть.

Мы посмотрели друг на друга, и в это мгновение я поняла: он знал, что я пережила ночью, отчаянно пытаясь ухватиться за жизнь, ускользавшую из моих рук. Ну конечно же, знал. Как и любой другой опытный ординатор, он проходил через все это сотни раз.

— Хорошо. Иди домой, Рэйч. Иди домой и отдохни. Я со всем разберусь.

От благодарности, помноженной на недосып, я была готова расплакаться. Я знала, что оставляю Азру в надежных руках. Вернувшись вечером на очередное ночное дежурство, я узнала, что девушку положили в палату реанимации вскоре после моего ухода. Там ее подсоединили к аппарату искусственной вентиляции легких, который надувал ее пораженные инфекцией легкие. Впрочем, они так и не заработали самостоятельно — через несколько дней, все еще подключенная к аппарату искусственной вентиляции, Азра умерла. Можно сказать, что ординатор из отделения интенсивной терапии был абсолютно прав, когда, оценив ее состояние, решил, что ей там не место, в то время как мое критическое мышление было затуманено излишней сентиментальностью. Койки в реанимации на вес золота, и только пациенты, у которых и правда есть шансы выжить, заслуживают право туда попасть.

Но вернемся в паб. После того как мы с Салли обсудили все тяготы и невзгоды работы в отделении гематологии, даже смерть Азры уже не терзала меня так сильно. В объяснениях не было нужды. Мы с Салли пережили слишком много смертей — ужасных смертей, когда невозможно отделаться от чувства, что долгие годы зубрежки и кропотливого труда тебя подвели. А в первую очередь подвели твоего пациента. Наша дружба была выкована в самые тяжелые