Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

на государственном уровне. Моральный дух строится на доверии. Но как нам, персоналу НСЗ, поддерживать свой моральный дух, когда политики делают вид, что не замечают, как медленно, но верно трещит по швам организация, которую мы любим и в которую вкладываем все силы и душу? Как сказал ординатор в своем письме Guardian:

«В час ночи я остановился, чтобы перевести дыхание, после того как на моих руках только что умерла старушка, и спросил себя: „Разве наша страна не считается развитой? Неужели нам и правда наплевать на наш народ? Неужели мы и правда считаем, что так и должно быть? Неужели всем наплевать, что у нас нет свободных коек?“» [79].

В военных кругах боевой, или командный, дух подразделения зачастую определяется как способность членов группы продолжать верить в свою организацию или поставленную цель несмотря ни на что, в особенности перед лицом противодействия или трудностей. Когда командный дух подразделения исчерпывается, оно рискует сломаться и сдаться врагу. Один американский военный журналист, обладатель Пулитцеровской премии, который писал репортажи в годы Второй мировой войны, дал занятное определение: высокий боевой дух — это когда «солдат думает, что его армия — лучшая армия в мире, его полк — лучший полк в армии, его рота — лучшая рота в полку, его взвод — лучший в его роте, а сам он, мать его, лучший солдат в форме» [44].

Как это соотносится с НСЗ? Моя армия (служба здравоохранения моей страны) рассыпается у меня на глазах. Год за годом недостаточное государственное финансирование подрывает отчаянные усилия моих коллег (и мои в том числе) оказывать общественности образцовые медицинские услуги. Списки ожидания раздуваются. Стационарным пациентам приходится страдать из-за дефицита персонала, который возникает либо из-за увольнения врачей, либо из-за их больничных, после чего оставшийся персонал вынужден брать на себя их работу. Моему полку (моей больнице) не хватает финансирования. Мой взвод (я и мои коллеги — младшие врачи) с недавних пор, после того как один из нас вышел на больничный, теперь насчитывает два человека вместо трех. А что насчет меня самой? Я слишком устаю, чтобы во что бы то ни было верить: все силы я трачу на то, чтобы компетентно выполнять свои обязанности, не ставя жизнь пациентов под угрозу.

Недавно я стала свидетелем наглядного примера того, как нехватка персонала разъедает нашу мораль. Мы с коллегами обсуждали пациентов, готовясь к утреннему обходу палат, как вдруг в ординаторскую зашел один интерн. Он выглядел потерянным и ошеломленным, его чуть ли не шатало. Встревожившись, мы прервали разговор.

— Я его знаю, — сказала я консультанту. — Я с ним поговорю и узнаю, что случилось.

Самир только что закончил ночное дежурство, на протяжении которого он удовлетворял неотложные потребности доброй сотни пациентов. Мы уселись рядышком на вонючем диване, и я всучила ему чашку горячего кофе. Через какое-то время по его щекам потекли слезы, и я заметила, как ему неприятно, оттого что это кто-то видит. Ему было двадцать четыре, и он всего пару месяцев назад начал работать врачом.

— Я так больше не могу, — в конце концов пробормотал он. — Было слишком много работы, и я попытался попросить о помощи ординатора, но она была по уши занята в травматологии и не могла оставить больных.

— А у тебя были больничные? — спросила я его.

Это кодовое слово для обозначения пациентов, которым так плохо, что они могут умереть. Самир молча кивнул, и слезы хлынули рекой.

— Я понимаю, что она не виновата, — продолжил он. — Она хотела помочь, но в травматологию поступали все новые и новые пациенты, с которыми нужно было разобраться, и их тоже нельзя было оставить одних.

Я хорошо представляла, что он испытал. Чувство, что тебя бросили на произвол судьбы, хотя вины старшего врача в этом не было: он сам всю ночь бился, чтобы справиться с не менее многочисленными пациентами в другой части больницы. Страх — глубинное предчувствие, что кто-то этой ночью умрет в твою смену.

— Не знаю, смогу ли я так продолжать, — сказал он. — И даже не знаю, хочу ли я.

Я заверила его, что это вовсе не он был слишком медленным, некомпетентным, беспомощным или бесполезным, что он всю ночь совершал невозможное и что если бы я была на его месте, то чувствовала себя точно так же. Я объяснила ему, что по законам ночи после столь ужасной смены он заслужил как минимум одно спокойное дежурство на этой неделе. Я понимала, что он не поверил ни единому моему слову, но он нерешительно улыбнулся, оценив мои старания, и отправился спать.

Это неправильно, когда молодой врач, всего пару месяцев назад завершивший свое шестилетнее медицинское образование, рыдает на диване в ординаторской из-за ощущения одиночества и вины.

Это неправильно, когда молодой врач, всего пару месяцев назад завершивший свое шестилетнее медицинское образование, рыдает на диване в ординаторской. Самир в ту ночь сломался не из-за того, что видел слишком много человеческих страданий, а потому, что ему пришлось нести ответственность за слишком большое число пациентов. Дело было не в том, что ему не хватало психологической устойчивости, а в том, что возложенная на его плечи нагрузка была небезопасной, несправедливой и бесчеловечной. Решение в данном случае было до боли очевидным. Не какой-то там онлайн-курс для галочки, призванный закалить Самира, а еще один врач в смене.

* * *

После целой череды гнетущих ночных дежурств Самиру все-таки удалось собраться и преодолеть этот кризис. К сожалению, далеко не каждому младшему врачу так везет. Одни бросают медицину, не дождавшись окончания первого года практики, тогда как другие уже не могут отделаться от ощущения, что жизнь стала невыносимой.

В феврале 2016 года, на следующий день после того как Джереми Хант объявил о принудительном введении контрактов, покончила с собой Роуз Полдж — младший врач, всего полгода назад окончившая медицинскую школу. Она больше не могла выносить непосильную нагрузку на работе. По словам ее матери, Роуз «все время тревожилась из-за ожиданий, требований и ответственности, с которыми сталкивалась на работе. Это сломило ее дух» [45]. Когда новости о ее самоубийстве попали в СМИ, младшие врачи по всей стране ужаснулись. Каждый из нас в тот или иной момент либо сам испытывал глубочайшее отчаяние, либо знал другого молодого врача, который оказался в такой ситуации. Я подумала о Самире и о том, как он стыдился собственных слез. Вспомнила