Дневник 1917–1924. Книга 1. 1917–1921 - Михаил Алексеевич Кузмин

3.300

20.050

23.350 <р.>

16/3 (вторник)

Юр. вскочил рано, рано. Еще Бурцев был заперт. Купили булочек теплых, папирос. В Доме были пирожки и каша. Зашли к Ал<ександру> Евг<еньевичу>. Холодно ужасно. Я пошел домой. Посидел. Потом Юр. пришел с книгами. С обедом выходила какая-то ерунда. Оставался дома в солнечный день, но не так чувствовал себя хорошо, как можно бы. Все что-то прибирался да топтался. Пошли, не очень хорошо, к Гржебину. Устал я. Там все на кладбище. Чаем нас не попоили, хотя был у них самовар. Замерзали мы. Юр. впал в мрачное ослабление. Выбегал, думая, что о нас вспомнят. Ничего подобного. Никто ничего нам не дал. Пошли домой. Легли спать. Стук. Юр. испугался, спрятался. Оказалось, просятся пройтись через квартиру. Потом у нас провалилась кровать, но это не было весело. Что-то будет с нами. Не могу никак вспомнить, на что я надеялся. Да, на дополнит<ельную> плату за «Окно в двор»19.

17/4 (среда)

Холод страшный. Вышел в отдел. Заходил еще к Бурц<еву> и в Дом. Юр. был в обоих местах. Комиссию по миньятюрам упразднили. Были в «Литерат<уре>». Тяпа опять уезж<ает> в Москву. Здесь веселится понемножку с Лурье. Ляндау тоже в Москве. Вяч<еслав> Иван<ович> получил командировку в Италию для перевода Данте20. Блуждали. Были в Доме. Ели много хлебцев. Дома что-то делали. Зашли к Олет. Ждет Артура к обеду. Тот пришел с Каценталем, комиссаром полудовольства <?> , но, в общем, поганенько. Пошли на репетицию кантаты21. Мне все кажется, что это – не жизнь, не люди, не репетиции, не улицы, а какая-то скучная сатанинская игра теней, теней и теней. Где-то там тенью слоняется и Юша Чичерин, прежний источник настоящей бодрости. Зачем-то опять зашли домой и отправились к Каннегисерам. Там Макс Кан и Ляндау. Лулу нет. Посидели. Угостили нас хлебом и даже творогом. Дома холод какой-то довременной. Тяпа неуловима.

23.150

865

24.215 <р.>

18/5 (четверг)

Что же было? Юр. болен. Послал меня к Зиновию. Тот выбирал какие-то старые пиджаки. Анненков ждал его. Дал мне. Юр. еще спал, когда я вернулся. Пошли по разным местам. Вечером были у <И. Б.> Мандельштама. Жена его печальна. Дела, что ли у них плохи. Починили мы электричество.

19/6 (пятн.)

Пошел в отдел и «Литературу». М<ария> Ф<едоровна> подписала мне и выдают сегодня продукты и хлеб. Юр. не было. Убежал к Зиновию. Оставил ему записочку и побежал. Еле поспел получить деньги. Юр. пришел, когда стоял я в очереди, принес лепешечек. Еще побежал. Принес. Потащили домой. Знатно пили чай. Хлеба много. Читал лекцию. Не знаю, хорошо ли вышло22. Дома ели и пили. Сегодня именины бедного Юрочки.

3.500

24.215

27.715 <р.>

20/7 (суббота)

Целый день болит голова. Юр. бедный бегает с книгами, приносит вкусных вещей, светит солнце, мамаша ворчит, на кухне кричат, хлопают дверями. Сидеть бы, читать минеи. Купили у Бурцева календарь старообрядческий и разные еще вещи. К вечеру полегчало мне. Даже ходили в Дом. Там был творог и пирожки, но мало времени. Рано лег. Юр. читал мне вслух. Завтра пройдет голова.

21/8 (воскресенье)

Мокро очень. Голова свежа. Выходили в Дом. Потом домой и к Зиновию. Там замерзли и насилу дождались хлеба. Путался Анненков. К Башкирову Юр. еле доплелся. Там морили нас до 9 часов с обедом. Был немец виндавский, приходивший в восторг от меня и моих романов. Долго очень сидели. Юр. как будто скучал. Я думал, оттого, что я не спросил у Башкира денег, и сердился немного на это. Домой очень темно и мокро было идти. Юр. совсем что-то нездоров. Бедный, бедный.

22/9 (понедельник)

Очень печальный день. Мамаша пропала с хлебом и обедом. Досидели до трех часов. Всё пропустили. Юр. пошел куда-то. А на улице тепло и хорошо. Забежал к Бурцеву. Юр. там. Нашел Гонкуров23. В отделе жизнь кипит ключом. Забежали еще в Дом взять хоть немного у Волковыского. Купил трубочек. Дома выпил чаю. Очень долго ждал Башкирова. Денег он не дал, обещал вечером зайти. Юр. пришел не поздно, но опечален. Занял у М. Л. и купил папирос. А Ляндау уехали и уже прислали письмо. Все, все, все уезжают. Как грустно и одиноко оставаться. Горько ждали Башкирова, он, конечно, не пришел. Я совсем расстроился, тем более, что сегодня понедельник, даже Юр. меня утешал. Что-то очень плохо и мало надежды. Как мы будем?

1.000

27.750

28.750 <р.>

23/10 (вторник)

Юр. встал рано и что-то наворожил у Бурцева, так что в Доме поели пирожков, каши и творогу. Утром уныло пили чай без сахара. Тепло. Побежали к Башкирову. Хорошие места для такой погоды. Было почти жарко. Третьегоднишняя кость телятины уже обглодана, старые блины валяются на кухне. Сам спит, будить его боятся. Написал записочку и пошлепал к Юр. Он сидит в Доме. Побрел в отдел и «Литер<атуру>». Нагнал Юр. Пошли вместе в контору к Зиновию. Там Оцуп и Шкловский. Зин<овий> выдал денежек. Купили лепешек, конфеток, папирос и все вышло. Дома обедали. Поплелся опять к Башкирову. Всё еще спит, но знает, что я приду. Я очень устал, тем более что не знал, сделал ли он что-нибудь. Приходила опять Жеребцова. Тяпа взяла самовар и взбивала тесто. Кто-то за кем-то бегал по коридору, хохотал, возился и ронял столы и стулья. Какая-то чужая жизнь. Он ведь хам, вероятно, этот «принц фиолевой сирени»24. Встал через час. Поил чаем, кормил блинами, но маслом не очень-то угощал, хотя сам лопал его. Уговорили идти вместе. Брился, топтался, шел медленно. У Зиновия Юр. уже не было. Дома тоже нет. Раздобыл конфет и булочек. Заботится он обо мне, голубчик. Болела голова. Пошли зачем-то в Дом. Пропустили нас, но торопились и растратились с буфетом. Юр. ввязался спорить со Сторицыным. Заперли нас в Гобеленовую комнату, аборигенов <отделили> от чистой публики и принял<ись> усмирять. Мелькнул Цензор, Штильман, Залшупина. Что-то будет завтра?

3.500

28.750

32.250 <р.>

24/11 (среда)

Боже мой, Боже мой! Где всё? где? Теперь и скромная жизнь смиренным швейцаром25 исчезла, даже монастырь, даже нищим. Я не говорю про Альберовскую жизнь, но где Нижний, Окуловка, зять, даже Евдокия, даже лавка, даже Ляндау, даже советский хлеб Зиновия? Где Пасха, пост, весна, кладбище? Неужели головой в прорубь? Что же иначе делать? Что делать? Нет возможности перечислить всех уехавших. Теперь Ляндау, завтра Зиновий, нет и Тяпы, и Оленьки.