Мёд полыни - Екатерина Сергеевна Кожевникова

– Да, звучит складно, ежели не говорить о том, что скоро растворишься в самом лесу! Как мы станем жить, когда остатки жизненной силы закончатся и ты исчезнешь, став духом? – Весняна шептала, чтобы не услышали дети, но вцеплялась в травяную одежду мужа отчаянно, будто могла удержать и его, и неумолимо бегущее время. – Я каждый день против воли думаю о том, что будет, когда ты пропадешь. Мне страшно! Неужели мы больше никогда не посидим за одним столом всей семьей, не услышим твой голос… – она вдруг осипла, в глазах загорелся ужас.

– Я всегда незримо буду рядом, – произнес Стожар, задумчиво глядя вдаль.

– Но мы этого не увидим! Ты понимаешь, как нам будет не хватать тебя, настоящего, обычного человека? Как сильно я буду скучать?

– Я тоже буду скучать, – Стожар прижал к себе жену, успокаивающе поглаживая по спине. – Мне сложно это объяснить, но знай: все мы никуда не исчезаем. То, что есть в нашей душе, перерождаясь, раскрывается, обретая новую ценность и смысл, оставляя след в душах других людей и их памяти. И потом, вы будете чувствовать мое присутствие – я же стану помогать и присматривать за сыновьями. А когда придет время, истечет и твоя человеческая жизнь – тогда ты сможешь остаться со мной навсегда, стать частью леса. Ежели, конечно, согласишься, а то мало ли… – в голосе Стожара вдруг появились тревожные нотки сомнения и страха.

– Мало ли? – грустно улыбнулась Весняна, вытирая мокрые щеки. – Ты все еще не привык, что я всегда иду за тобой в любые дебри? Хоть за человеком, хоть за хозяином леса.

Стожар пальцами вытер с ее лица остатки слез. Над ухом вновь послышалось настойчивое пчелиное жужжание.

– Теперь точно пора, – проследил Стожар взглядом за насекомым. – Споешь мне любимую песню?

– Ты же уже уходишь, – прищурилась Весняна, нежно глядя на мужа. Сквозь слезы пробивалась робкая улыбка, тревога и страх перестали затапливать сердце.

– Но я все равно рядом и услышу! – возмутился он, мягко щелкая ей пальцем по носу. – Мой дом – в сердце твоем.

Весняна вздохнула и закрыла глаза, перебирая в памяти старинные слова, так непривычно звучащие здесь, на языке предков Весняны, и затянула простенький мелодичный напев:

Soitto on suruista tehty,

murehista muovaeltu…[33]

Песнь из горестей рождена,

Из страданий сотворена:

Корпус – из суровых дней,

Основанье – из скорбей.

Песня разливалась в воздухе как журчание ручейка, ей вторили шум листьев и лесные шорохи. Стожар вслушивался, разглядывая на небе первые звезды – он становился прозрачным, черты лица постепенно расплывались, руки превращались в ветви и древесные корни.

Sentä ei soita kanteleeni,

ei iloitse ensinkänä…

Потому не поет Кантеле[34],

Не приносит он утехи.

Не звучит во славу он,

Не рождает радость нам,

Коль из горестей слеплен он,

Из печалей сотворен[35].

Допевая последние слова, Весняна почувствовала, как в ее руке растворяется тепло руки Стожара, и открыла глаза: рядом не осталось и следа мужа, только веселые лисья и запутанные травинки повисли в воздухе, кружась и дрожа, будто танцуя, подхваченные легким ветерком. Мгновение – и смутный силуэт человека из листьев распался, разлетаясь по двору, словно никого и не было.

Эпилог

Земля вокруг тына за ночь была вытоптана до грязных канав и луж, забор из кольев покосился. С тихим недовольным бурчанием девочка лет тринадцати, подбирая подол светлой льняной рубахи, перепрыгивала через грязь и поправляла покосившиеся жерди. Утро было прохладным, прозрачная роса, никогда не видевшая солнечного света, все же поднималась в воздух, превращаясь в туман, расползающийся по мертвому лесу. Яга куталась в два пушистых полушалка[36], ежилась и осматривала хозяйство, черная кошка семенила за ней, брезгливо огибая лужи.

Девочка подняла с земли и с хлюпаньем вбила в мокрую землю упавший кол, осторожно водрузила обратно на него череп, укатившийся в траву, пошептала что-то, проверяя, загорятся ли ночью огнем глазницы. Чернушка вдруг утробно замурчала, прижимаясь к хозяйке, за спиной послышались шорох и треск ветвей. Яга обернулась и посмотрела на ветвистое дерево, обретающее человеческие черты – ветви стремительно превращались в руки, ствол – в оплетенное травами, как полотном, тело. На сероватом, заросшем бородой из дубовых листьев лице вдруг открылись разноцветные глаза – светло-зеленый и угольно-черный. Серовато-зеленый человек встряхнул косматой травяной головой, отгоняя маленьких птичек, и поднял над забором плетеную корзину.

– Здравствуй, бабушка! Вот принес тебе грибов, чтоб ты здесь от мухоморов не загнулась.

– Кто здесь бабушка? – возмутилась девчонка-яга, перекидывая за спину тонкую растрепанную рыжую косичку, и захихикала, разглядывая бороду из мха из листьев. – Выгляжу получше некоторых!

– Это ненадолго, – задорно прищурился лесной дух.

– Язык у тебя, Леший, и раньше был что помело, язвительный, а с веками все хужей становится!

– Яга, у тебя норов – тоже несахарный! – рассмеялся Леший. – В гости-то позовешь или так и будешь у ворот держать?

– Да проходи уж, пень ветвистый, сейчас суп сварим, – проворчала ведунья, пряча улыбку.

– Мой любимый? – облизнулся Леший и зеленым веселым ураганом влетел в избу.

* * *

В избе витал насыщенный запах грибного супа и лекарственных трав, а с приходом Лешего прибавился тонкий аромат меда и дубовых листьев. В печи уютно трещал огонь и кипело варево в котле, сквозь маленькие окна еле просачивался свет. Половицы поскрипывали под ногами Яги, деловито кружащей по дому. Чернушка, тихо мурча, дремала на лавке, вытянув мягкие пушистые лапы. Леший сидел за столом, оперевшись на серые ладони, и задумчиво глядел на лес за окном.

– Как там супруга поживает? – Яга щедро налила в тарелку супа, поставив перед гостем.

– У нее все замечательно… в лесу хлопот много, летает по нему, присматривает за маленькими и слабыми, чтобы дети и девушки не плутали, – перевел на хозяйку рассеянный взгляд Леший.

– А отчего тогда ты сегодня смурной и тихий, раз дела хорошо идут?

– Да, вот думу уже который день думаю. Ты давно в мире смертных людей появлялась?

– Частенько захаживаю по делам всяким, – Яга пожала плечами, усаживаясь с тарелкой напротив.

– Значит, должна была заметить, как все меняется, – посмотрел исподлобья хмуро Леший, потянувшись за ложкой. – Раньше люди к лесу