Колье примадонны - Наталья Николаевна Александрова

И вполне может быть, что… В общем, в этой истории не может быть никаких совпадений, то есть вот этот вот Успенский Н. В. вполне может быть как-то связан с этой самой Анной Успенской.

– А вы, девушка, что-то конкретное ищете или просто так зашли посмотреть? – напомнил о себе печальный верблюд.

– Да я пока… В общем, еще непременно зайду, – сказала я и пошла к выходу.

Искала я конкретный манекен, с которого Яков Таратута слизал свою «Мелиссу». Но что-то мне подсказывало, что манекена этого я здесь не найду, поскольку он давно уже находится в моей кладовке. Двадцать лет уже изображает Алину Жирардо.

А кто его туда определил, я обязательно выясню. Даже если на это уйдет много времени.

И вот, пока я пробиралась по двору к подъезду, чертыхаясь и спотыкаясь, потому что какая-то зараза разбила подряд две лампочки, кто-то налетел на меня, так что мы едва не шлепнулись в грязь. Это была наш техник Зоя Ивановна.

– Ты-то мне и нужна! – обрадовалась она.

Я едва не сказала ей то же самое, потому что хотела задать парочку актуальных вопросов. Но и спрашивать не понадобилось, Зоя сама все рассказала.

Во-первых, она первым делом сунула мне квитанцию и сказала, что в бухгалтерии наконец разобрались, что и как. Надолго ли – это вопрос отдельный.

– Это все из-за того, что хозяева все время меняются, – добавила она, – вот раньше жил в этой квартире Николай Платонович, я давно тут работаю, застала его еще…

– Успенский? – оживилась я.

– Ну да, он. Эта площадь, понимаешь, раньше ведомственной была, несколько квартир всего. Принадлежала институту какому-то, название такое, ни в жизнь не вспомню…

– НИИЛЕГПИС! – отбарабанила я без запинки.

– Точно! – обрадовалась техник. – Вот что значит – голова молодая, светлая, заботами не отягощенная! В общем, решил институт квартиру коммунальную поделить на две. Эта, где ты живешь, досталась Николаю Платоновичу, а вторая – Прасковье Сердюковой. У нее еще сын был, потом женился и уехал в другой город, от такой мамаши подальше. Ну она всю квартиру и заняла. Теперь вот племянница за ней вроде присматривает, надеется, что старуха квартиру ей оставит. Да только ждать долго, Прасковья нас с тобой здоровее в сто раз будет!

Тут пошел дождь, и Зоя Ивановна побежала в жилконтору, там как раз вечерний прием закончился.

А я поднялась к себе в квартиру, опасливо оглянувшись на соседскую дверь, но оттуда доносились оглушительные телевизионные крики, так что я спокойно вошла в кладовку и надела ожерелье на манекен, изображающий Алину Жирардо.

Теперь я знала, кто устроил эту, с позволения сказать, инсталляцию. Хозяин этой квартиры. И копию ожерелья тоже сделал он, ведь он был дизайнер и, надо думать, в этом деле понимал.

И, раз Шепотов однозначно уверяет, что у того, кто сделал копию злополучного ожерелья, был перед глазами оригинал, то этот самый Успенский Н. П. знал, где находится настоящее ожерелье. Но вот куда он его спрятал?

Санитар морга услышал звонок.

Он подошел к двери, открыл ее, ворча тихонько, что опять привезли очередного жмурика, нет от них покоя и отдыха, ни поесть толком, ни поспать.

Но не было за дверью горластых и злобных мужиков-санитаров, вместо них на пороге стояла симпатичная медсестра в коротком белоснежном халатике.

Красивая и молодая.

Немного портило ее только большое родимое пятно на левой щеке.

Санитар сглотнул слюну и хрипло спросил:

– Чего надо?

Медсестра кокетливо склонила голову к плечу и проговорила неожиданно низким голосом:

– Дядю своего хочу повидать. Дядя мой любимый помер, а я с ним и попрощаться не успела.

– Не положено, вообще-то… – протянул санитар.

– Но дядя… любимый дядя… Я была так к нему привязана… и еще вот это…

Медсестра достала из кармана своего халата мензурку с прозрачной жидкостью. Санитар даже сквозь стекло учуял чистейший медицинский спирт.

– Ну если дядя… – протянул он и схватил мензурку. – Ладно, проходи!

Медсестра закрыла за собой дверь и прошла в мертвецкую.

Она пошла между рядами каталок, накрытых простынями, в самый дальний конец холодного помещения.

Остановившись у одной из каталок, повернулась к санитару и смущенно проговорила:

– Ты не можешь оставить нас с дядей ненадолго? Понимаешь, дядя, он… как бы сказать… вроде отца мне был… и вот…

– Да запросто!

Санитару и самому не терпелось уединиться с мензуркой.

Он развернулся и удалился в маленькую комнатку, которая была его бытовкой и кабинетом.

Проводив его взглядом, медсестра сбросила с каталки простыню с больничным клеймом на уголке.

Под ней лежало тело, казалось, принадлежавшее самому старому человеку на земле.

Больше того – казалось, что это тело принадлежало не человеку, а очень старой рептилии, огромной ящерице с чешуйчатой, чуть зеленоватой кожей и голой, как бильярдный шар, головой.

Глаза мертвеца были прикрыты тяжелыми морщинистыми веками.

– Господин, – тихо проговорила медсестра. – Господин, мы остались одни!

В то же мгновение веки старой рептилии поднялись, и из-под них выглянули цепкие, внимательные глаза.

Эти глаза обежали комнату и остановились на медсестре.

– Ты одна? – спросил этот древний старец медсестру.

– Одна, – ответила та виновато. – Мои помощники – они, к сожалению, не справились. Один сейчас в больнице, а второго уже выписали, но инвалидность будут оформлять.

– Я все знаю. Они ни к черту не годятся. На тебя я больше надеюсь. Вообще, мне всегда лучше работалось с женщинами. Итак, вот что ты сделаешь…

Старец снова на мгновение опустил веки, но тут же поднял их и продолжил:

– Мои жизненные силы подходят к концу. Я живу на этом свете долго, очень долго. Так долго, что мне кажется, что для меня в этом мире нет ничего нового. Иногда мне кажется, что даже все облака на небе мне уже знакомы. Но я все еще не готов умереть. А смерть уже протянула ко мне свои костлявые руки. Я уже одной ногой стою в темном мире. Ты видишь, что я уже наполовину мертвец. Чтобы остановить смерть, чтобы обратить время вспять, мне нужно ожерелье. Впрочем, ты это все уже слышала, и не раз. Повторять это снова нет никакой надобности. Для тебя важно только одно: если ты принесешь мне ожерелье, я дам тебе то, о чем ты мечтаешь. То, о чем мечтает каждый человек: очень долгую жизнь и очень долгую молодость. Я не говорю – вечную, ничто в этом мире не вечно. Но долгую, очень долгую – это я тебе обещаю.

– Долгая жизнь – это прекрасно, но мне не нравится бесконечная старость. А глядя на вас, я