О мой Босс! Монстр для разведенки - Евсения Медведева

— Что, даже громить ничего не собираешься? — Дима вскинул бровь и забрал мой рюкзак, пока я разувалась перед дверью, чтобы пройти через общий зал, кухню и подняться по лестнице на второй этаж.

— Я так понимаю, что о душе мы можем только мечтать?

— Нам выходить через четыре часа, никакого душа. Ляжешь со мной потная… и горячая, — Дима распахнул дверь нашего номера, и из груди вырвался протяжный стон едкой досады.

Это было крошечное помещение без кроватей, без окон, без столов… Просто четыре стены, два тонких мата, вернее, татами, и какие-то куцые одеяла, повидавшие толпы таких же потных туристов.

— Нет, я всё понимаю – культура, традиции… Но как на этом спать?

— Тише! — шикнул Мостраков, и когда я замолчала, поняла, что стены между номерами…

Да какие это номера? Это просто картонные перегородки, через которые слышен любой шорох! Он прижал к моим губам указательный палец, а после свет в номере погас…

Я слышала, как он шебуршит в тусклой подсветке налобного фонарика, потом крякнул и вытянул забившуюся от долгого подъема спину, и вдруг схватился за мою талию… Он рывком содрал ветровку, заставил поднять руки вверх и надел на меня толстовку!

Ткань была заперта в его сильных ладонях, а он отчаянно тянул её все ниже и ниже… Пальцы поскребли по моим рёбрам, легко пробежались по талии, а когда коснулись бедер, я получила выстрел его обжигающего дыхания. Материя буквально хрустела, плечи тянуло вниз от его давящего желания закрыть мою задницу, чтобы случайно не коснуться её!

— Это не поможет, — шепнула я, наваливаясь на него. Щека сама легла на его плечо, и я обмякла.

— Тогда ты помоги мне… Помоги мне сдержаться! — ответил он на мой шёпот, а после потянул вниз…

В луче фонаря я заметила, что мы ложимся на одно татами, именно на него Дима уложил все одеяла, потом накрыл спальником, а вторым нам, очевидно, предназначалось укрыться.

В кемпинге было не просто свежо, здесь было холодно, из-под дверной щели постоянно прорывался сквозняк из-за шастающих туда-сюда туристов. Поэтому его объятия казались спасением. Мостраков тихо рыкнул, обернул меня к себе спиной, опутал огромными тяжелыми ручищами и накрыл спальником.

Я буквально утонула в нём! Он такой большой, горячий, сильный… Лопатками ощущала бешеный стук сердца, в макушку прилетало обрывистое дыхание. И я чувствовала, как шуршат его гадкие и развратные мысли.

А вот о твёрдости, упирающейся мне в поясницу, я старалась и вовсе не думать… Не потому что это ненормально, а потому что и сама дрожала не столько от холода, столько от захлёстывающих эмоций.

— Почему рядом с тобой я вечно оказываюсь в сомнительных заварушках? — шепнул Дима.

Я отпрянула, боясь, что одно неловкое движение все сломает, разрушит броню, что и так была не толще бумажного листа, но тут же отпружинила обратно!

Горячие ладони опустились на мои бёдра и легким протяжным скольжением двинулись вверх, прямо под толстовку. И когда кожу живота обожгло, а мочки коснулись его губы, я уже не сопротивлялась стихии, что полностью затопила и меня, и мой гребаный разум.

Он толкнул мои ноги, а после просунул своё колено между, делая наше объятие больше похожим на узел. Он собирал моё желание своими руками, но при этом обходил все чувственные места, будто нарочно оставляя что-то на завтра…

— Я сплю на полу в какой-то хижине, жру химозную лапшу, несу твой рюкзак, пялюсь на тебя, как чокнутый придурок, и глотаю твои колкости, как послушный пёс, безошибочно выполнивший команду!

— А я… А я постоянно оказываюсь с тобой в одной кровати, хотя это самое крепкое табу, что есть в моей жизни. Никаких случайных связей, никаких служебных романов! — ответила я и чуть сместила голову. Волосы соскользнули с плеча, открывая ему мою шею, и сухие горячие губы опустились на чувствительное место за ухом…

— Кха-кха-кха! — пугающий кашель раздался за стеной, а было ощущение, что этот бедолага лежит буквально на соседнем татами. И я почувствовала, как Мостраков улыбается.

Я зажмурилась, только бы не рассмеяться.

— Я никогда не был в летнем лагере, — Дима убрал из шёпота грохочущую силу, зарылся в мои волосы, чтобы подавить звук и не мешать другим туристам. — Но друзья рассказывали, как пробирались к девчонкам в комнаты и делали это беззвучно, чтобы вожатые не услышали.

— Мостраков! Никаких «делали это»! — мне пришлось развернуться, и я услышала жалобный стон, потому что его пальцы только добрались до края спортивного топа.

— Я мечтаю… Просто вслух.

Он не выключил налобный фонарик, тот так и лежал диодом вниз, отчего крошечная каморка казалась сказочной берлогой, где двое путников пережидают пургу, чтобы не попасть в лапы грозного медведя.

Вот только… Только почему-то мне кажется, что этот грозный медведь уже рядом. Он долго держался, но все же прижал ладони к моей заднице и впился пальцами в каменную от усталости мышцу, испуская протяжный выдох…

Я не знаю, что на меня нашло. Это не поддается анализу, логике и даже критике разума. Этот сволочь, разум я имею в виду, выкинул белый флаг и отчалил вон с этой горы, потому как иного объяснения своим действиям я найти не могла.

Я потянулась к нему сама!

Понимала, что эти сутки Мостраков сплетал вокруг меня паутину, обвивал намёками, шуточками, играл на нервах, пускал в пляс воображение. И я попалась... Но сопротивляться не хотелось совершенно.

Заметив моё движение, он тоже толкнулся вперед, и наши губы встретились… Они просто сомкнулись в каком-то нелепом поцелуе. Ни он, ни я не шевелились, боясь пересечь барьер, за которым идёт обрыв… Ну или позорное выдворение из кемпинга.

И когда я разомкнула губы, этот звук был громче майского грома. Казалось, что весь этаж слышит этот порочный рык животной похоти!

А я его хотела… И спорить с этим не было никакого смысла.

Дима поймал мою слабость, и его язык прошёлся от одного уголка губы до второго, собирая мой вкус, мягкость, застывшую эмоцию… А после клацнул зубами и рывком прижал меня к себе, буквально впечатывая в шею. Он прятал мои глаза, губы, лишая себя повода сорваться!

Его руки вдруг превратились в сильные щупальца, он прижал