Клятвопреступники. Как распря потомков Карла Великого создала средневековую Европу - Мэтью Гэбриэль

Следовательно, жестокость сражения была оправданной. Если кто-то сражался, одержимый гневом, ненавистью и жаждой славы, то им следует исповедаться в грехах и искать искупления. Епископы объявили трехдневный пост в память о павших братьях с обеих сторон. Мертвые не могли исповедаться, но общее покаяние выживших убедит Бога простить погибшим их прегрешения. Так живые спасут своих братьев и обеспечат делу Людовика и Карла дальнейшую поддержку Господа.

Это было мощный, но отчаянный посыл. Епископы облекли его в существующие литургические формы, чтобы сделать привычным и узнаваемым, но все происходило на поле боя, где франки убивали соотечественников. Поэтому привычное оказалось применено к уникальным обстоятельствам этого воскресного июньского дня. И это был весьма умный ход. Собор и его постановления, как ритуалы, исполненные при смещении Людовика Благочестивого в 833 году, должны были сакральным образом положить конец распрям. И так же, как в 833 году, этого не произошло.

Никто точно не знал, что должно было произойти после битвы при Фонтенуа, потому что никто не думал, что она вообще произойдет. Если какие-то ожидания и имелись, исход битвы их опроверг. Конечно, Лотарь рассчитывал, что братья отступят, а если сражение и произойдет, то быстро закончится, и братья покорятся его законной власти. Но этого не случилось, потому что Лотарь проиграл битву. Перед сражением Карл и Людовик надеялись добиться от Лотаря уступок в духе Ordinatio imperii (причем Карл занял бы место усопшего брата на западе). Но и этого не случилось, потому что они одержали победу и могли теперь мечтать о расширении своих владений и вытеснении старшего брата назад в Италию. После битвы родился новый мир, немыслимый еще несколько дней назад.

Мессу, отслуженную на поле брани после кровопролития, можно истолковать двояко, и оба подхода будут верными. С одной стороны, это был сознательный акт младших братьев, призванный продемонстрировать, что на их стороне Божий промысел и справедливость, что они сохраняют священный статус франков и их королей. Но непреодолимая проблема заключалась в том, что Людовик, Карл и их сторонники столкнулись с традиционным оправданием насилия франков: противник не исповедует истинной веры, поэтому Бог на нашей стороне. Объяснить подобным образом сражение было еще возможно, но как объяснить бойню? Как объяснить преследование бегущих братьев? Как оправдать призыв убивать соотечественников, таких же франков? Нитхард хранит молчание об этом, резко обрывая свою хронику после второй книги: у него Лотарь сражается в субботу, но никто не преследует отступающих.

А потом пошли слухи. Спустя несколько месяцев после битвы при Фонтенуа Нитхарду пришлось вновь взяться за перо, чтобы восстановить справедливость. Обратите внимание, что его рассказ начинается со дня после битвы, с мессы, погребения погибших и собора епископов. Его тревога явственно ощутима. Ему нужно было показать, что его сторона позаботилась о погибших, что ее действия были оправданны, что Бог действительно был на ее стороне. О преследовании бегущих врагов он ничего не пишет, равно как и о пленных или их отсутствии. И это молчание громче любых слов.

Кое-какие пленные все же были. Когда армия Карла захватила лагерь Лотаря, расположенный вдали от поля боя, скорее всего, на холме над лесом Бриотт и городком Фонтенуа, в плен попал архиепископ Равенны Георгий. С него сорвали церковные облачения, над ним насмехались и гнали копьем, а потом перекинули через спину полудохлого вьючного мула, словно груз. Выкуп пленных в то время был редкостью, хотя и существовал. Тем не менее Карл Лысый быстро дал понять, что денег от архиепископа ему не нужно – он хочет справедливости. Карл собирался отправить Георгия в изгнание, но возобладал здравый смысл (скорее всего, свою роль сыграла мать Карла Юдифь). Король принял Георгия, будучи одетым в «пурпурную мантию, украшенную золотыми брошами, слева висели золотые талисманы с изумрудами и сверкающими гиацинтами, руку его защищал щит, а грудь – нагрудник. В руках он держал копье с железным наконечником. Стоял он отважно и яростно, словно изготовившись к бою»[88]. Победоносный король пожелал узнать, почему Георгий покинул свою паству, чтобы поддержать Лотаря на поле боя.

Георгий возразил, что всего лишь стремился к миру, но Карл назвал его слова ложью: он слышал, как перед боем прелат похвалялся, что пострижет в монахи короля франков, который сейчас стоит перед ним, торжествующий и победоносный. Карл обрушился на сжавшегося архиепископа. Вероломство прелата бесчестит имя Господа! Карл все же позволил Георгию с позором вернуться в Равенну. Но до отъезда ему пришлось отслужить еще одну мессу на поле боя по повелению Карла – так архиепископ продемонстрировал свою покорность светской власти. А потом, поджав хвост, Георгий отправился домой – почти с пустыми руками. Карл вернул мизерную часть захваченных церковных богатств, но обоз с ценностями, отправленный Лотарю, оказался в лагере Карла Лысого. Священникам, перешедшим Альпы в роскошных одеяниях, пришлось брести домой, как нищим.

По крайней мере, так пишет Агнелл, которому унижение своего равеннского «начальника» явно доставило огромное удовольствие. Действительно ли Георгий был захвачен, ограблен и подвергнут унижениям? Скорее всего, да. Оставил ли кто-то записи об этом, а потом передал их Агнеллу? Возможно, но маловероятно. С определенной долей уверенности можно сказать лишь то, что те сторонники Лотаря, которые не участвовали в бою, могли быть взяты в плен, а разграбление вражеских лагерей снабдило армии Карла и Людовика не только оружием и доспехами, но и значительными богатствами.

С другой стороны, Юдифь, будучи мудрым политиком, сдерживала гнев сына. Королевы, будь они матерями или супругами, часто исполняли при дворе такую роль. В некоторых ситуациях королям нужно было проявлять жестокость, но не настолько, чтобы последующее примирение стало невозможным. В таких случаях публичное вмешательство матери, жены, сестры или дочери давало возможность для прощения и милосердия. Людовик Благочестивый неоднократно демонстрировал двоякость своей натуры, порой себе во вред. Следовательно, роль Юдифи после битвы при Фонтенуа могла быть особенно важной – ведь все остальные нормы оказались позабыты. Но если смотреть с практической точки зрения, то нужно помнить, что Карлу было всего восемнадцать лет, то есть он был намного младше остальных братьев. Возможно, он был хорошим воином и харизматичным лидером, но, по сути, еще подростком. И, что важно, он не был женат. И это еще более усиливает роль Юдифи, как ее описывает Агнелл: мать Карла была опытным царедворцем, а поскольку у сына не было супруги, то Юдифь прекрасно справилась со своей задачей и в этой ситуации, и в ходе всей кампании.

После отбытия Георгия