Клятвопреступники. Как распря потомков Карла Великого создала средневековую Европу - Мэтью Гэбриэль

сражении не так подробно, как Нитхард, поскольку он, скорее всего, был монахом и во время битвы находился в лагере (предположительно, в Тюри), а не на поле боя. Но, как и Нитхард, он пишет о прибытии Людовика Немецкого до сражения. Людовика и Карла Лысого «соединяла братская любовь, – пишет он, – и они даже разбили лагерь вместе, чтобы насладиться обществом и советами друг друга». Братья пытались договориться с Лотарем во имя «мира и гармонии и правления всем народом и королевством», но Лотарь лишь притворялся миротворцем, а на самом деле просто дожидался подхода армии Пипина II.

В ASB говорится, что Лотарь стремился к войне (неудивительно, что и Нитхард утверждал то же самое). Людовик и Карл с большой неохотой и лишь когда все средства были исчерпаны дали ему желаемое – и пошли в бой. Автор ASB писал, что «многие были убиты с обеих сторон; еще больше было ранено. Лотарь потерпел позорное поражение и бежал»[79]. В тексте победоносные братья Каролинги восхвалялись за то, что сумели остановить кровопролитие, а затем «в истинно христианском духе не стали преследовать беглецов за пределами их лагеря». И вновь совершенно неудивительно, что этот рассказ в точности совпадает с историей Нитхарда. Сторонники Карла Лысого правдиво описали события, хотя и признали, что преследование побежденных вышло из-под контроля, случилась резня, и королям понадобилось время, чтобы остановить смертоубийство и начать брать пленных.

Одним из пленных был архиепископ Равенны Георгий, тот самый, кто заявлял, что еще до вечера сделает Карла Лысого монахом и выстрижет ему тонзуру. Как переменчива судьба! Георгий был символически ценным пленником. Архиепископ Равенны играл важную роль в церковной иерархии. Он постоянно общался и взаимодействовал не только с папой, но и с императором Византии. Георгий был символом Рима и Византии, того большого мира, куда Лотарь стремился войти не просто как равный, но как представитель глобальной силы. История Георгия открывает нам события и их последствия с другой стороны, потому что его присутствие на поле боя позволило хронисту из Равенны высказать свои мысли о конфликте. А этот самый хронист по имени Агнелл совершенно Георгия не любил.

Мы должны понимать, что архиепископ точно так же, как любой другой знатный вельможа, втянутый в конфликт, пытался рассчитать, к какому лагерю примкнуть, в какой момент (если понадобится) переметнуться и не следует ли просто держаться в стороне. В то же время мы понимаем, что, в силу своего духовного сана и особой роли в политике итальянской Церкви, Георгий мог оказать Лотарю серьезную поддержку, продемонстрировав справедливость притязаний старшего сына. Лотарь это отлично понимал – недаром он убедил папу Григория IV поддержать его на Поле лжи. Благословение епископа Рима – или даже епископа Равенны прямо на поле боя – могло бы дать братьям Лотаря достойный повод для примирения. Возможно, это даже помогло бы Лотарю доказать, что Бог на его стороне. Но, разумеется, любой клирик при любом дворе мог сделать аналогичное заявление, и оно было бы не догмой, а политическим и богословским маневром.

У Георгия были причины выступить на стороне императора. К тому моменту, когда повествование Агнелла доходит до событий в Фонтенуа, Георгий убедил папу Григория IV отправить его к Лотарю с миротворческой миссией. Но он не собирался предотвращать войну. Его план заключался в том, чтобы подкупить Лотаря и убедить его поддержать притязания Равенны на функциональную независимость от папства (епископы двух городов соперничали друг с другом на протяжении веков). Подстегиваемый амбициями и надеждами, Георгий отправился на север с грузом сокровищ, похищенных из церквей, доверенных его попечению. Инвестиция оказалась неудачной. Да и идею привезти такие богатства в зону военных действий в принципе трудно назвать разумной. И Агнелл откровенно об этом писал.

По-видимому, Георгий прибыл накануне сражения. Агнелл очень живо описал битву – он явно опирался на разговоры с ее участниками (или, по крайней мере, с равеннцами, которые в тот момент находились в лагере Лотаря) и классические описания великих битв. Агнелл описывал действия армий как сплетение блестящих нитей на ткацком станке[80]. Он оставил нам эпическое описание того, как Лотарь врезался во вражеские ряды, разя копьем тех, кто оказался рядом с ним, и безуспешно пытаясь остановить бегство своих солдат. Обреченный Лотарь «один сражался за десятерых, чтобы не допустить раздела империи»[81]. И его героизм, как писал Агнелл, повлиял на одну группу. Он описывал, как Пипин пришел на помощь Лотарю, и битва вновь разгорелась. Армии Лотаря даже удалось добиться какого-то успеха, пока солдаты Карла были сбиты с толку отступлением противника.

Наши источники описывали сражение из первых или вторых уст. Нитхард сам участвовал в битве, а автор «Бертинских анналов» и Агнелл общались с множеством разъяренных клириков и солдат, вернувшихся с войны. Каждый оставил крупицы истории, которые мы можем найти, оценить, а затем использовать для создания яркого полотна, лучшей версии, какая только нам доступна.

Но прежде чем остановить ткацкий станок истории и увидеть полную картину, нам нужно рассмотреть еще один источник, автор которого тоже присутствовал на поле боя. Я говорю о поэме Ангельберта, по-видимому, написанной в полевом шатре вскоре после бегства армии Лотаря. В воздухе еще витал запах смерти, крови и грязи. Боль автора была так сильна, что мы ощущаем ее и спустя много веков. История, которую он хотел рассказать, дает нам ключ к пониманию того, что случилось и почему это так важно. Но речь идет не об эмоциональном содержании, а о том, как можно использовать поэму, чтобы понять, что произошло на поле боя.

Как мы видели по многим другим источникам, все наши авторы имели свои пристрастия. «Анналы королевства франков» – придворный труд, созданный при Карле Великом, чтобы оправдать право Каролингов и франков на завоевания. Теган прославлял Людовика Немецкого и защищал Людовика Благочестивого. Он скептически относился к единоличному правлению Лотаря. И Ангельберт не исключение. Единственная разница заключается в форме его произведения – это поэзия, а не проза. Мы не должны отбрасывать этот источник только в силу его жанра, отнеся его к литературе, а не к истории. Во Франции IX века это не имело никакого значения.

Мы не знаем, кем был Ангельберт. Он был воином армии Лотаря и писал на хорошей латыни, что неудивительно, поскольку каролингская элита, и церковная, и светская, была исключительно хорошо образованна. Он был не единственным, кто изливал свои чувства чернилами на пергаменте, но только его поэма дошла до нас, не погибнув в пожарах и бесконечных войнах, которые уничтожили множество европейских библиотек и архивов. Другими словами, Ангельберт был