Писатель из 8 "В" - Михаил Востриков

закату, Ваня волновался и неожиданно для себя… заснул. Проснулся он уже в сумерках от того, как ему показалось, что рядом прозвенел хрустальный колокольчик — раздался негромкий девичий смех. Ну так и слава богу, пришла, желанная!

Дщерь сия, девица сущи, отроковица чюднаго домышления, зелною красотою лепа, бела велми, ягодами румяна, червлена губами, очи имея черны великы, бровми союзна и млечною белостию облиянна.

Катеринушка, действительно, была чрезвычайно хороша собой! Вполне уже сформировавшаяся милая и стройная девушка шестнадцати лет от роду. Русые волосы, огромные чёрные глаза, тонкая талия, перехваченная красивым ремешком, волнующая линия девичьей груди. В отличии от смуглого Вани, настоящая беляночка-костромичка, снегурочка.

Ваня так растерялся, что забыл, как дышать. Сердце колотилось где‑то в горле, а ладони вдруг стали мокрыми, будто он только что вынырнул из ледяной воды.

— Ну здравствуй, Ваня! — радостно сказала ему Катя, глядя на разложенный товар, — Всё коробейничаешь? — и дальше, игриво. — Поведай, что сколечко стоит? Но денешек у меня нет, посему могу с тобой по-другому расчесться. Поцелуями, пойдёт?

А ошарашенный её явлением Ваня всё молчал… Он стоял, не в силах вымолвить ни слова, и только кивал, как китайский болванчик.

— Молчишь? Тогда я сама назначу цену! Вот перстенёк бирюзовый, лепый, так и быть, един разик за него тебя поцелую.

— Добавить бы надо, хозяюшка, — наконец разморозился Ваня, подхватив лукавую игру девушки, — Цену за него платил немалую. Да, не торгуйся ты, не скупись… Два раза, пойдёт? Добре! Подставляй-ка губки алые!

И началось…

Целая штука ситца с фабрики… Просил за неё три поцелуя, сторговались на два, кои тут же были ему и выплачены. Лента алая для кос, поясок для рубахи, подвязывать её на сенокосе. Эти даже по одному пошли, не передала Катя, отчаянно, но бережно с Ваней торгуясь.

Ах-х, какая же это была восхитительная торговля. Сладкое томление до помутнения рассудка… Бесконечное наслаждение, когда каждое слово звучало как музыка, а каждый взгляд был дороже золота.

В перерывах, когда уже и сил никаких не оставалось, отхлёбывал Ваня глоточек сладкой водочки, полуштофик которой Катя принесла с собою, но сама только пригубила, закусывал сыром и копчёной колбасой, кои тоже в его коробе имелись, и силы вновь приходили. Так и уговорил всю бутылку, прямо из горлышка.

Невероятно, девушка пришла на свидание со своей бутылкой водки! Но из песни слова не выкинешь… была у неё водка.

В итоге, продал Ваня всё, что было у него в коробе и нисколько не пожалел, оно того стоило.

«Ах-х, как легко будет теперь пустой короб тащить, ремешок плечи не будет резать» — пронеслось в голове.

И вдруг… Катеринушка погрустнела и тихо сказала:

— Потешились и полноте. Ничего не возьму, кроме вот этого бирюзового перстенька, на память по тебе. Не хочу и не буду без тебя, сердечного дружка, нарядная ходить.

И Ваня понял, пора от приятных игрищ переходить к серьёзному:

— Э-э-э, постой-ка грустить, Катеринушка! У отца своего, знаю, ты любимое дитя, а мне будешь, просто, любимая невестушка! И вот тебе моя нерушимая клятва: нынче уж «дохожу», опорожнится короб, приду домой на Покров и сразу тебя, душа-зазнобушка, поведу в Божью церковь под венец, жди!

Катя подняла на него глаза, в которых дрожали слёзы, и кивнула — тихо, едва заметно.

— А если не дождусь? — прошептала она. — Вдруг высватают?

— Не допущу! — твёрдо сказал Ваня. — Я Тихоныча с собой возьму, вдвоём мы любую сватовскую делегацию переговорим. Да и отец твой меня знает: я хоть и коробейник, а человек честный. Ну почти… — он кривовато усмехнулся. — По крайней мере, с тобой.

Она снова рассмеялась, и этот смех, лёгкий и звонкий, будто смыл с его души всю тяжесть дороги и все его сомнения.

— Ладно, коробейник, верю, — сказала Катя, пряча перстенёк за пазуху. — Только не опаздывай на Покров. А то я ведь тоже упрямая, дальше ждать не буду.

Они посидели ещё немного, слушая, как где‑то вдалеке ухает филин, а над полем медленно разливается ночная прохлада. И когда луна поднялась высоко…

В общем, они поладили! А что и как у них при этом происходило, знала только глубокая ночь и высокая спелая рожь, которая, свято храня эту тайну, к утру уже вся распрямилась!

Офенская ярмарка

'Эй, Федорушки! Варварушки! Отпирайте сундуки!

Выходите к нам, сударушки, выносите пятаки!'

— Эва, Тихоныч! — утром Ваня растормошил своего старшего товарища, заночевавшего в стогу свежего пахучего сена на поле под селом. — Похиляем на ширманку ширговать, ширговля востмарить немияшит! (Пойдём на ярмарку торговать, торговля ждать не будет!)

— Я уж думал, ты пропал! — спросонья проворчал старый Тихоныч, почему-то на русском. — Спал ли ты вообще ночью, торговец хренов? Ты как торговать-то с утра собираешься, коли бабой и водкой от тебя за версту разит?

— Да я тут ситцы ночью продавал! Обмыли маненько, — хохотнул Ваня, тоже переходя на русский, — Ничё, на Том Свете отосплюсь, добре всё будет, кваску вот выпью — и как новенький.

* * *

Благодаря умению «заговаривать зубы», офени могли продать практически любую вещь, даже самому прижимистому покупателю. В Америке их бы назвали «коммивояжёрами», знавших сотни, а то и тысячи, разнообразных присказок, прибауток, стишков и песенок. Весело, шумно!

Торгуя, офеня постоянно ими сыпал. Погорелый театр одного актёра! Устав, замолкал один, начинал другой, и так по кругу, практически, не повторяясь. И этой «музыке» их учили с детства. Недаром же они сами себя называли не офенями, а «музыками».

Ну а как это прикажете называть, когда взрослый образованный человек в здравом уме и при твёрдой памяти, немного послушав эту плутовскую «музыку», доставал из кармана кошелёк и за последние рубли покупал у офени копеечную и совершенно ненужную ему дрянь, в том числе и в долг… Все они, очухавшись, говорили потом о каком-то, вдруг, накрывшем их наваждении.

Вот и сейчас Ваня с Тихонычем разложились товаром на прилавке базарной площади Шоды. И начался словесный вихрь, натуральная офенская ярмарка на два голоса и без оркестра:

Зачали-почали поповы дочери.

В нашей палатке нет нехватки! Духи и помада, кому чего надо⁈

Уж ты пей до дна, коли хошь добра, а не хошь добра, так не пей до дна.

А это вот город Париж,