Писатель из 8 "В" - Михаил Востриков

А это вот Летний сад, там девушки гуляют в шубках — в юбках, в тряпках-шляпках, зеленых подкладках. Юбки на ватках, пукли фальшивы, а девицы плешивы.

Шляпка ежового пуха, носить дамам для духа.

Сорок кадушек солёных лягушек.

Материя маремор с Воробьиных гор.

Шкап красного дерева, и тот в закладке у поверенного.

Красного дерева диван, на котором околевал дядюшка Иван.

Два ухвата, да четыре поганых ушата.

Пять коз, да мусору воз…

Вот моя книга-раздвига. В этой книге есть много чего, хотя не видно ничего. Тут есть диковинная птичка, не снегирь и не синичка, не петух, не воробей, не щегол, не соловей, — тут есть портрет жены моей. Вот я про её расскажу и портрет вам покажу.

Для молодушек-лебедушек платки, гребешки, расписные петушки! Для красных девушек шпильки, иголки, булавки, приколки, и белила, и румяна!

А вот мыльце умыть рыльце! На вид серенько, а моет беленько!

Ваня кружился перед прилавком, как юла. И через полчаса к ним собралось, считай, всё женское население Шоды — солидные замужние женщины, юные девушки и даже старушки преклонного возраста.

— А вот ситцы богатые, они же миткали, кумач и плис. Мылá пахучие по две гривны за кусок, нелинючие румяна — молодись, бабка, за пятачок! Камни самоцветные в перстеньках, сами приметьте, как жар горят, — громко возвещал Тихоныч покупательницам. — Любчики заветные, коль кого надо приворожить!

И вскоре, вся эта офенская «музыка» дала свой обычный результат…

Начались рьяные толки баб, вдруг, ставших словно бы пьяными. Они вырывали товар из рук друг-друга, будто боясь, что он исчезнет, а из секретных мотков появлялись спрятанные там медные грошики. Две снохи одного тестя расцарапались в кровь за особо пёструю ленту. На одну из них, вострую Феклушку, раскудахталась её свекровь. Так размахивала руками, что едва не сбила с прилавка шкатулку с булавками. Но потом от неё досталось и самим офеням:

— Принесло же вас, мошейников! Вот уж подлинно напасть! Жадные, как попы-кутейники, из села бы вас колом!

А сама так и тянулась к румянам. Но это ладно, пустые бабские угрозы, а вот старый Тихоныч так божился из-за каждого гроша, что даже привычный ко всякому Ваня ёжился…

«Пропади моя душа… Чтоб тотчас же мои очи лопнули… Чтобы с места мне не встать… Провались я…»

Но это срабатывало и покупки совершались одна за другой.

«Не торговец, а удивление! — подумал набожный Ваня, — Как ему божиться-то не страшно… А вдруг сбудется⁈»

И потихонечку, полегонечку, офенская ярмарка выдохлась, товар почти весь раскупили, а довольные бабы в новеньких платках разошлись по домам. Офени ещё немного потоптались, помузицировали, а потом быстро свернулись и тоже пошли своим путем.

За селом они остановились и честно поделили барыши…

— Ох-х славно, Тихоныч, ты торгуешься! — сказал напарнику Ваня, перекрестившись на храм. — Что ж не весел?

— В день теперя не отплю́ешься… Как еще меня бог прощает? Опять осквернил ложию уста… Но ведь не обманешь, не продашь! — отвечал старый Тихоныч, тоже долго крестясь на храм. — Одно надёжит: кабы приходилися в строку все речи продавцов, все они давно бы провалилися. До единого купца… Сквозь сырую землю-матушку провалились бы… эх-х!

— Знаешь, Тихоныч, — сказал Ваня, глядя вдаль, на дорогу, что уходила за горизонт, — я нынче на Покров сюда вернусь. Хочу жениться.

Старик посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул:

— Давно пора. Только смотри, чтоб не передумал. Дорога, она ведь меняет людей.

— Не передумаю, — твёрдо сказал Ваня. — Эта дорога — последняя.

Так и вышло! Смерть уже ждала их за поворотом этой их последней дороги. Но сейчас они пошли по ней дальше, каждый думая о своём.

* * *

И на этом рассказ о любви Вани и Катеринушки обрывается. Оборвал его сам Некрасов. Дальше в ней уже не про любовь, а про то, из-за чего поэма «Коробейники» была запрещена цензурой.

Если коротко, Ваню и Тихоныча на болоте одним выстрелом убил и ограбил полоумный закобякинский лесник Давыд Петров, «насадив их как двух уток на шомпол». Взял тысячу рублей, огромную сумму. Дорога — она не только про ярмарки и поцелуи. Она ещё и про тех, кто поджидает в тени.

А Катернинушка… Возможно она потом нашла себе другого жениха.

Не бросать!

Анатолий Васильевич дочитал последнюю страницу работы Антона Архипова, медленно снял очки и положил их на стол. На лице его играла лёгкая улыбка, в которой смешивались удивление, гордость и тихая грусть по тем временам, когда и он сам был мальчишкой, мечтавшим о большом деле.

— Ну что ж, Антон, — тихо произнёс он. — Ты не просто прочитал «Коробейников». Ты их прожил.

Некоторое время Никульковский сидел молча. Как и в прошлый раз, с «Магом по имени Кобра», его накрыло и некоторое время не отпускало чувство обиды и острой несправедливости — а где продолжение, почему его нет, поэма же длинная⁈

Однако умом он понимал, что работу с конкурса нужно снимать и пока даже не думать о её публикации в журнале. Как с Барковым, Ломоносовым и Сумароковым. Формально повод для этого был — поэма Некрасова «Коробейники» не входила в рекомендованный перечень произведений русских писателей для изучения в школе. И то что «Коробейников» в обязательном порядке пели хором на всех новосибирских застольях, ничего не меняло.

«Ну вот, дожился! Превращаюсь в старого замшелого формалиста» — сердито подумал Никульковский.

И он решил лично поговорить об этом с автором — Антоном. Вздохнул и набрал домашний номер мальчика.

— Алло, Антон? Это Никульковский! — голос у главреда был не строгий, но взявший трубку Антон сразу понял — сейчас его будут ругать.

— Да, Анатолий Васильевич… — голос у Антона предательски дрогнул, и он тут же прокашлялся, стараясь звучать твёрже. — Я вас слушаю.

— Ты не пугайся, — спокойно сказал Никульковский, будто сквозь трубку увидел этот испуг. — Не для разноса звоню. Наоборот. Сейчас твою работу конкурсную читал. Долго. И знаешь… я даже окно открывал, чтоб голову проветрить. Ты там столько всего накрутил — и про офеней, и про «феню», и про Хазарский каганат… Это ж сколько ты в библиотеке просидел, чтобы всё это собрать а одну кучу?

Антон покосился на стопку библиотечных книг на столе: Томик Некрасова, «Толковый словарь» Даля, потрёпанный том по истории