Пламенев. Книга 12 - Сергей Витальевич Карелин

А в стороне от людских рядов, отдельным блоком за собственной перегородкой, лежали огни другого рода: крупные и рваные, мечущиеся. Звери. Десятки живых Зверей в клетках, чей Дух бился о стены загонов с такой силой, что у меня заныли зубы. Сколько они тут просидели? Что с ними делали? Но ответов я, признаться, не хотел.

Приземлился в широкий коридор между рядами камер, в облако пыли, и один вдох просто стоял.

Пахло иначе, чем наверху. Там был камень, хлорка, кровь и машинное масло. Здесь пахло множеством людей: соломой, нечистотами, сырым камнем, и под всем этим лежал глубокий, ровный холод, как в погребе. Тусклый, ржавого оттенка свет шел от редких духовных плошек под потолком, и в этом свете ряды решеток уходили в бурую полутьму.

Дыру я пробил очень удачно, ничего не скажешь. Камеры тянулись в обе стороны, сколько хватало глаз, с решетками из тусклого металла. За решетками сидели и лежали люди.

Изможденные, в сером тряпье, с кандалами на руках, и кандалы эти я узнал без труда. То же тусклое литье, что и на браслетах в ящиках наверху.

Блокираторы Духа. Кость глушила своих пленников тем же способом, что Империя своих подозреваемых. Даже клейма литейни на дужке были те же самые.

Ближайший пленник, седой мужчина с лицом, склеенным из морщин, сидел у решетки на корточках и смотрел на меня сквозь прутья снизу вверх, не двигаясь и не мигая. Пыль от пролома оседала ему на плечи, но он ее не стряхивал.

В его глазах не было ни надежды, ни страха. Одно сплошное ожидание.

Времени на церемонии не было. Я вышел на середину коридора и набрал в легкие побольше воздуха.

— Слушать всем! — Голос, усиленный Духом, прокатился по ярусам, дробясь эхом. — Я из отряда имперской армии! Я освобожу вас, но наверху идет бой с Черной Костью, прямо сейчас! Положение тяжелое, счет на минуты! Кто может стоять — встали к решеткам! Кто может драться — когда будет освобожден, отправится наверх, к своим, через пробитую мной дыру! Остальные помогают! Работаем!

Секунду подвал молчал. А потом коридор взорвался.

Крик поднялся такой, что дрогнула пыль на прутьях, крик из сотен глоток разом, и в нем было все вперемешку: рыдание, ругань, молитвы, чей-то хохот, имена. Кто-то бился о решетку всем телом.

Кто-то кричал мне номер своей камеры снова и снова, как заклинание. Одна женщина где-то в глубине яруса просто повторяла «наконец-то», ровно, без выражения, и от этого голоса у меня по спине пошел мороз хуже, чем от крика.

Я дал этому прокатиться один раз, до конца, а потом начал с ближней камеры, с седого.

Взял решетку руками за два прута, уперся и потянул. Металл был хорош, но металл держали каменные гнезда, а камень против моих нынешних рук не стоил ничего.

Прутья вышли из гнезд с визгом и скрежетом, брызнув каменной крошкой, и я отогнул их в стороны, как отгибают ветки. Шагнул внутрь и присел перед стариком, взявшись за кандалы на сухих запястьях.

Кости у него остались широкие, просто с них все сошло. Когда-то этот человек был очень крупным.

Литье глушилок было рассчитано на то, что носитель без Духа его не сломает, хоть годами пили о камень. На то, что ломать будет кто-то снаружи, голыми руками, с Духом четырех Чар в этих руках, оно рассчитано не было.

Я свел пальцы, литье хрустнуло и осыпалось, и седой охнул, когда его собственный Дух, запертый неизвестно сколько, хлынул обратно по жилам.

Он посмотрел на свои трясущиеся ладони, сжал их в кулаки, и кулаки встали твердо.

— Спасибо. — Он шагнул из камеры, покачнулся, выровнялся.

— Вы справитесь?

— Двадцать лет на Стене. Такое не забывается, юноша.

— Тогда за мной, по камерам. Ломайте кандалы, выводите людей.

Дальше работа набирала ход с каждой минутой.

Первый десяток камер я вскрыл за пару минут, потом начал ускоряться еще больше. Решетка, кандалы, следующая. Руки быстро поймали ритм: за два прута, рывок на себя с проворотом, потом литье, хруст, дальше. Пальцам доставалось: кандалы лопались острыми гранями, достававшими кожу сквозь прорехи в перчатках, но останавливаться из-за такой ерунды было смешно.

Освобожденные, едва встав, включались. У кого Дух оживал быстрее, те рвали соседние решетки. Слабых выводили под руки в коридор и усаживали вдоль стен. Кто-то уже все организовывал и распределял, и по командирским ноткам в голосах я узнавал офицеров, взятых, видимо, с фортов и застав.

Один, с перебитым когда-то и криво сросшимся носом, устроил у моего пролома настоящий пост. Принимал слабых, сортировал сильных, покрикивал. Коротко кивнул мне между двумя командами.

Подвал оживал, и процесс кормил сам себя. Каждая вскрытая камера ускоряла вскрытие следующей, каждый вставший на ноги поднимал двоих.

По дороге к дальнему концу коридора я сосчитал освобожденных. Выходило уже за сотню, и поток нарастал. Если хоть треть из них способна встать в строй, наверху это почувствуют обе стороны.

Сферу Пятого Круга я освободил лично, добравшись до дальнего яруса. Это оказалась женщина средних лет, сухая, коротко и криво стриженная, со следами старых ожогов по шее. Ее кандалы были не чета прочим: тройные, литье в палец толщиной, с цепью в стену.

Держали ее отдельно от прочих, в камере с двойной решеткой. Я ломал это хозяйство дольше, чем три обычных камеры, и она молча смотрела на мои руки все время работы.

Когда лопнуло последнее кольцо, ее Дух развернулся так, что ближние пленники присели. По чистой силе это была треть прежней Сферы, не больше, но и треть Сферы оставалась Сферой.

— Сколько вас пришло? — спросила она вместо благодарности, разминая запястья.

Голос был ровным, деловым, будто мы продолжали разговор, прерванный час назад.

— Почти четыре сотни. Наверху наша Сфера семи Кругов держит, но у Кости перевес в высших Зверях и позиции.

— Ясно. — Она уже смотрела вверх, сквозь потолок, будто видела через экран. — Наверх выйти где?

— Моя дыра в той стороне, по ней уже выходят. Или…

Договорить не успел. Ярусом выше грохнуло, посыпалась крошка, кто-то из освобожденных, не дожидаясь указаний пробил себе дорогу сам, и в дыру уже лезли следующие.

Праведный гнев рвался наверх раньше любых команд, и останавливать его было бессмысленно, да и незачем. Каждый вышедший наверх боец сейчас стоил двоих пришедших со мной, даже несмотря на истощение: этим людям было за что бить.

Я