Голубиная книга: истоки и смысл - Василий Николаевич Мочульский

Потому Латырь камень всим каменям ацец.

Ляжиць joн сирядзи моря,

Сирядзи моря, сирядци синява.

Идуць на морю много корабельщиков,

Гли таго камня останавливающая

Jаны бяруць много с jaro снадобья,

Пасылаюць на всяму свету белому,

Патаму Латырь каминь каминям ацец

(Изв. акад. н., т. 3, с. 47–48;

Русская беседа, 1857, т. IV. Смесь, с. 35).

Здесь стих, очевидно, выступает из основных своих библейских рамок и, вследствие забвения книжных источников и библейских преданий, сдвинув с места «камень-алтарь», настолько изменил самое представление о нем, что приурочил его к местным русским интересам. Если в великорусских пересказах стиха нередко, как позднейшее приурочение, является Теплое море, то под ним должно разуметь не иное море, как море Черное, которое в отдаленнейшие времена русской старины, отразившейся несколько и в стихе, было единственным морем, подручным и знакомым русскому человеку. Этим объясняется совершенно удовлетворительно и то летописное уже свидетельство нашей древности, что Черное море, при самом первом рассвете нашей истории, слыло по преимуществу морем Русским (Карамзин, I, 282).

В белорусской редакции разбираемого стиха и именно в списке, сообщенном Надеждиным, при указании на алатырь-море, явно говорится о другом море с другим воспоминанием, указывающим на позднейшие приурочения к местным русским интересам. Судя по местности составления рассматриваемой нами редакции стиха, я вполне соглашаюсь в данном случае с взглядом Н. Надеждина, что под «Латырь-морем» разумеется именно Балтийское море, известное богатой добычей, как из него самого, так и из окружающих его берегов янтаря, который еще финикияне начали развозить на своих купеческих кораблях[350]. А согласно с этим взглядом я не считаю также странным взгляд Надеждина, который в камне Латыре белорусской редакции желал видеть янтарь[351]. Раз забыта библейская основа, и христианские предания, претворяясь в чисто народные сказания, получают местные приурочения, то и в данном случае сдвинутый с места «камень-алтарь» получил местные приурочения, а вместе с тем существенно изменилось и самое представление о нем. По белорусской редакции стиха, этот камень Латырь

Лежит он среди моря,

Идут по морю много корабельщиков,

У того камня останавливаются,

Они берут много с его снадобья,

Посылают по всему свету белому

(Рус. беседа, 1857. Т. IV, с. 36).

Здесь Латырь-камень поставляется уже в связь со снадобьем, что на народном русском языке означает «лекарство». Известно, что в древности греки и римляне весьма дорожили янтарем, не только как украшением, но и как высоко целебным средством: его носили на себе в качестве амулетов. Отсюда и в великороссийских заговорах камень Алатырь везде является одаренным чудною против всяких болезней силою. Следовательно, и эта черта белорусского пересказа относится к камню-янтарю.

Средневековые ложки из янтаря

Самое название этого камня – янтарь, соответствующее литовскому gintaras, греческому ἤλεκτρον, латинскому electrum, подобозвучное слову алтарь (церкслав. олътарь), способствовало, очевидно, этой позднейшей замене одного другим, а отсюда и тому существенному изменению представления об этом камне, какое мы видим в русских заговорах.

Известность и распространенность среди русских янтаря доказывается еще тем, что он внесен в русские азбуковники, где он называется Илектр (Сахаров, т. 2, с. 160) или Илектрон (Буслаев, Арх. ист. – юр. свед., кн. I, отд. IV, с. 16–17) и описывается так: «Илектронь бо есть камень зелочестен, един от драгих каменей тако имянуем, златовиден вкупе и сребровиден»[352]. Если при этом принять во внимание горючесть самого янтаря, который употребляется один или в смеси с другими благоуханиями как необходимый ингредиент для состава благовонных курений, то и получится объяснение народному названию этого камня: «бел-горючь камень-Алатырь».

В заключение этой главы остается сказать еще несколько слов о двух вопросах: о книге Псалтыри и о главе Адамовой. Вопросы эти стоят как-то особняком в стихе о Голубиной книге и, встречаясь в самом ограниченном количестве списков (вопрос о главе – в одном лишь списке 89; а Псалтырь упоминается только в двух списках: 80 и 3), вставлены, очевидно, позже в широкую рамку стиха – в вопросах о первенстве предметов в мире.

О Псалтыри в пересказе стиха под № 80 мы читаем:

Псалтырь книга всем книгам мати.

Поминаются праведных родители:

Потому Псалтырь книга всем книгам мати.

Известно постоянное упоминание праведных в псалмах. В рукописном собрании псалмов XIII и XIV вв. встречается миниатюра с изображением Давида, сидящего на кресле с открытой книгой (Псалтырью) на руках и с наречением: «χέρετε δικαοι»; этот самый праведник (Давид) изображается также и в других многочисленных миниатюрах (ср. Московские археологические известия, «Древности», III, с. 11). Вот почему церковное употребление этой книги и сделало ее по преимуществу книгой поминальной, читаемой над покойниками, что главным образом и закрепило в народе то понятие о Псалтыри, что в ней поминаются праведных родители, т. е. заключается образец истинного поминания родителей.

В другом пересказе стиха под № 3 у Варенцова Псалтырь-книга изображается такими же чертами, как сама книга Голубиная:

Асалтырь книга всим книгам мати.

Потому она всим книгам мати —

В долину книга сорока сажен,

А в ширину книга двадцети сажон,

А в толщину книга десети сажон,

А цитат той книги не прочитать будё,

А на руках держать – не удержать будё.

Цитал той книги сам Исус Христос —

А цитал он книги ровно три года,

Прочитал он книги ровно три листа.

Это сходство в обрисовке Псалтыри с книгой Голубиной и частью с апокрифическим откровением Иоанна дало, как известно, повод Ягичу сближать Голубиную книгу с откровением Иоанна и с Псалтырью[353]. Признавая и со своей стороны между указанными книгами сходство в их обрисовке, я в то же время полагаю, как об этом имел случай и выше говорить, что это сходство чисто внешнее и что самая обрисовка, хотя и воспользовалась несомненно чертами книжными из канонического и апокрифического Апокалипсиса, тем не менее в устах народа приняла такие общие эпические черты, что может быть удобно применяема к каждой книге, известной народу и притом пользующейся среди него особенным уважением.

О главе Адамовой в одном лишь списке из известных мне – в 89 – мы читаем:

А глава главам мать