Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла - Филипп Матышак

провели к царю, и сообщил, что за очень большое вознаграждение готов показать персам одну мало кому известную горную тропу в обход обороняющих Фермопилы спартанцев. Как и следовало ожидать, Ксеркс обеими руками ухватился за шанс и той же ночью послал Эфиальта провести по той тропе крупный отряд отборных персидских воинов.

Третий день натиска персов, начавшись, не предвещал Греции ничего хорошего. Фокийцы, заслышавшие, как персы двигаются сквозь близлежащую дубовую рощу, схватились за оружие. При виде надвигавшегося на них огромного отряда они немедленно заняли позиции на ближайшем холме — не самое плохое решение, если ожидаешь атаку превосходящих тебя в двадцать раз сил. Однако персы нацелились на добычу куда как крупнее и потому ограничились тем, что по ходу движения осыпали фокийцев градом стрел. Охваченные ужасом из-за непонимания происходившего, те отправили Леониду срочное донесение, где извещали, что персы обходят с фланга его оборонительные позиции и что теперь, имея в тылу мощный персидский отряд, он со своими спартанцами не сможет удержать Фермопилы.

Коротко говоря, благодаря предательству Эфиальта Ксерксу удалось осуществить на суше то, что ему не удалось на море[113]. Он провел значительную часть своей армии в обход бутылочного горлышка Фермопил и теперь изготовился напасть на Центральную Грецию. Но это не удержало Ксеркса от еще одной попытки испытать свой флот, и он двинул корабли в атаку на афинские триремы, пока его сухопутные силы брали в клещи греческих гоплитов.

Из-за резко изменившейся ситуации Леонид провел спешную передислокацию своего войска. Как только прибежал гонец от фокийцев, он, по всей вероятности, отбросил всякие сомнения в том, что Дельфийский оракул снова попал в точку и что ему, спартанскому царю, придется пожертвовать собой.

Наверное, Леонид находил некоторое утешение, глядя на вершину горы Эта, где умер его предок Геракл, и размышляя, что в определенном смысле он сегодня тоже присоединится к сонму бессмертных. Он мрачно «приказал своим воинам завтракать, объявив, что обедать будут уже в Аиде»[114].

Все еще открыт вопрос, просто ли со страха бежали от Фермопил другие греческие войска, или им было приказано отойти, чтобы сохранить боеспособность. Остались лишь спартанцы и феспийцы, а также, как ни удивительно, фиванцы. Леонид велел одному из своих людей последовать вместе с уходившими войсками и донести эфорам в Спарту весть о случившемся. (Еще одно свидетельство в пользу мнения, что первоначально спартанцы не рассматривали оборону Фермопил как самоубийственную военную задачу. Иначе зачем отправлять гонца, чтобы известить народ Спарты о гибели отряда, которая была неминуема?) Совершив редкостный для спартанцев акт неповиновения приказу, выбранный Леонидом посланец отказался уходить. И, прорычав в лицо опешившему царю, что он — воин, а не мальчишка на побегушках, занял свое место в строю обреченных гоплитов.

Пускай стало ясно, что Фермопилы будут потеряны, проход все равно следовало удерживать как можно дольше. Афинян теперь и правда требовалось срочно эвакуировать, а заодно и жителей близлежащих Феспий — вот почему феспийское ополчение отказалось отойти от Фермопил, предпочтя пожертвовать собой. Каждый выигранный у персов час добавлял времени для эвакуации их сограждан. Этим защитники Фермопил помогали и спешно отходившим войскам греков, ведь в противном случае персидская конница могла настичь их, затоптать мелкие отряды, а крупные вынудить к обороне и задерживать, пока основные силы персов не подойдут и не уничтожат их.

Ксеркс понял, что даже сейчас Леонид намерен защищать проход, и отдал армии приказ наступать. Теперь, имея противника у себя в тылу, греки не видели смысла оставаться на стене. Они двинулись вперед, чтобы встретить врага в последней свирепой схватке. Проход был узок, и потому спартанцы оставались для напиравших персов более чем равным по силам противником. Увы, это мало что значило, поскольку Ксеркс располагал почти неисчерпаемой возможностью посылать все новых и новых воинов на замену павшим. В жестоком бою спартанцы в конце концов переломали свои копья и бились уже на мечах. Те же, кто потерял свой меч, дрались «руками и зубами», сообщает нам Геродот.

В последней кровавой рукопашной Леонид был убит, после чего еще более ожесточенная схватка развернулась за обладание его телом. Спартанцы отбили тело царя, но теперь их оставалось слишком мало, чтобы держать строй. Да и вся греческая армия сильно поуменьшилась, поскольку во время короткого затишья фиванский отряд в полном составе сдался персам. Несколько фиванцев все равно погибли, прежде чем персы до конца поверили, что это настоящая капитуляция, а не хитрый маневр противника. И позже высокомерный Ксеркс велел поставить на всех фиванских узниках царское клеймо[115].

Оставшиеся в живых греки отошли к невысокому холму на побережье и готовились принять смертельный бой. Ксеркс слишком хорошо понимал, каким множеством жертв обойдется персам этот последний раунд схватки, пойди он на поводу у греков с их решимостью стоять насмерть. И вместо пехоты он снова выставил вперед своих лучников. И снова тучи летевших персидских стрел заслонили солнце. Но на сей раз греков не защищало мощное укрытие, и в предыдущих схватках многие утратили свои надежные щиты. Современные археологи отыскали холм, где греки приняли последний бой, — земля там и по сей день напичкана железными наконечниками персидских стрел. А тела погибших не нашли, поскольку, следуя традиции, греки, снова завладев той землей, с почестями погребли павших героев.

О страхе, который внушили Ксерксу непреклонно оборонявшиеся греки, свидетельствует хотя бы тот факт, что обычно благородствующий персидский царь весь свой гнев и облегчение выплеснул на безжизненное тело царя Леонида. Он приказал обезглавить его и останки распять на кресте. Затем он разрушил преграждавшую Фермопильский проход стену. Теперь его армия могла беспрепятственно наступать на Центральную Грецию.

Тем временем в морском сражении у Артемисия сложилась патовая ситуация: ни одна сторона не могла одержать верх над другой. И для афинян, и для персов тот горестный день обернулся почти равными потерями. Но численностью персидский флот превосходил афинский, и это означало, что чаша весов склоняется в сторону персов. Пока афинские военачальники обсуждали, попытаться ли продержаться еще один день или отвести флот, пришли горестные новости о поражении при Фермопилах. Понимая, что попытка задержать персов провалилась, военачальники отправили корабли в помощь для эвакуации афинян. Фермопилы пали, и всем было ясно, что персы вскоре захватят Афины.

Учитывая, что грекам все-таки не удалось удержать Фермопильский проход, сражение считалось проигранным. Зато получись у них подольше противостоять Ксерксу у ущелья, они бы одержали ошеломительную победу и еще на целое десятилетие уберегли Элладу от персидского нашествия. Более всего в поражении винили проклятого Эфиальта. Позже его имя стало