Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла - Филипп Матышак

мятеж, не дожидаясь, пока им придется бороться с двумя противниками — персами и мессенцами. И кроме того, не следовало сбрасывать со счетов Аргос. Столкнись Спарта с трудностями, воюя на два фронта, для аргивян это станет жесточайшей проверкой на честность, ибо создаст неодолимый соблазн разорвать заключенное со спартанцами перемирие и ввязаться в общую драку, чтобы прикончить ненавидимый ими Лакедемон. К тому же требовалось утрясти вопрос с престолонаследием, ведь Спарта лишилась царя, а с ним и трехсот воинов из самых знатных родов.

С другой стороны, афиняне, город и родину которых захватили персы, считали, что союзники должны отложить прочие заботы и прежде всего помочь им изгнать врага с их земель. И да, они непрестанно напоминали спартанцам, что это их, афинские, триремы не дают персам вторгнуться на Пелопоннес.

БИТВА ПРИ САЛАМИНЕ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

Ксеркс непосредственно участвовал в военных советах, и хитроумный афинский стратег Фемистокл особо позаботился о том, чтобы царь царей исправно получал известия о противнике. Как справедливо понял Фемистокл, Ксеркс только и караулил удобный момент, чтобы одним махом расправиться с союзным флотом. У персов просто не оставалось времени, чтобы по отдельности преследовать афинский флот и сухопутные войска пелопоннесцев. И потому, как только Ксерксу донесли, что афинский флот собирается разделиться на части, он отреагировал немедленно — двинул свои корабли в узкий пролив между островом Саламин и материком, чтобы в решительной битве уничтожить все суда противника, пока они еще были вместе.

Естественно, впоследствии все в один голос утверждали, что разногласия между союзниками — это не более чем притворство, чтобы ввести противника в заблуждение и вынудить сразиться в выгодных для греков условиях. О том, насколько глубокими в действительности были противоречия между союзниками, все в то время помалкивали, а нам спустя 2000 лет и подавно это не разузнать. Одно можно утверждать определенно: когда стало ясно, что сражение неизбежно, пелопоннесцы без колебаний приняли этот факт и воевали с беззаветной отдачей.

И что же? Греки одержали оглушительную победу. Легкие корабли персидского флота втянулись в узкий пролив у Саламина, где преимущество целиком и полностью перешло на сторону тяжелых афинских трирем. Происходи битва в открытом море, куда более маневренные, чем у греков, персидские корабли могли бы тучами (учитывая их численный перевес) окружать греческие суда, чтобы топить их или захватывать. В водах узкого пролива персы лишались пространства для маневра, почему греки и спровоцировали их принять бой именно там. Долгое время противники сражались почти на равных, а корабли царицы Артемисии Галикарнасской[117], державшей сторону персов, являли чудеса героизма. Тем не менее в ближнем бою греческие моряки, превосходившие персов качеством вооружения и доспехов, наголову разбили неприятеля, а персам, как и в битве при Марафоне, снова не удалось обернуть свое численное преимущество себе на пользу. В конце концов греки вынудили персов отступить, и, отходя, те напоролись на засаду эгинских кораблей: жители этого острова рассудили, что без оков Персидской империи им будет куда как лучше.

В общем и целом персы потеряли при Саламине от трети до половины своего флота (за отсутствием сколько-нибудь удовлетворительной оценки численности персидских кораблей доля потерь тоже поневоле остается неточной). Потери греков составили 40 кораблей, и они тоже под некоторым вопросом, учитывая предположительную привычку афинян занижать собственные потери. Одно не вызывает сомнений — сражение при Саламине целиком и полностью изменило ход греко-персидской войны, а вполне возможно, что и ход истории.

Во-первых, притом что персидский флот понес тяжелый урон и абсолютное господство на море перешло к афинским триремам, для Ксеркса сам собой отпал вопрос вторжения на Пелопоннес. Напротив, обстоятельства вынуждали его вообще отвести с территории Греции всю громаду своей армии. Даже занятые им греческие земли не смогли бы прокормить одновременно и миллион ртов персидской армии, и местное население, а зерновые конвои тоже не решили бы проблему снабжения армии из-за сильных зимних штормов и нападений афинского флота. У Ксеркса не осталось иного выхода, кроме как вывести наибольшую часть своей армии в Малую Азию. Остатки войск в Греции он передал под командование Мардония, того самого военачальника, кто так бездарно командовал персами в битве при Марафоне[118]. Но теперь, можно сказать, из первых рук узнавший, чего стоят греки в бою, Ксеркс более сочувственно относился к его злосчастьям. Вероятно, персидский царь рассудил, что лучше оставить армию на военачальника, который уже получил тяжелый урок от гоплитов, чем на неопытного, не представляющего, каковы они в бою, и потому склонного переоценивать свои силы.

Что касается спартанцев, то они не могли не возрадоваться победе при Саламине, но одновременно их точил червячок беспокойства. Начать с того, что еще одна знаменательная победа над персами была одержана хоть и греками, но совсем не спартанцами. Фермопилы, если хорошенько разобраться, и вовсе обернулись поражением. Лавры за триумф при Марафоне и Саламине главным образом принадлежали афинянам. В этом смысле Саламин особенно тревожил спартанские умы. Конечно, флотом номинально командовал спартанец Эврибиад, но победу выковал афинский стратег Фемистокл, а в бою ее завоевали афинские корабли. И теперь афиняне могли с полным правом утверждать, что это они своими усилиями спасли Пелопоннес от нашествия персов, а значит, спасли и спартанцев тоже. Как же претила эта мысль государству, провозгласившему своим кредо воинскую доблесть!

Можно предположить, что именно после Саламина спартанцы пришли к заключению, что рано или поздно им все равно придется так или иначе разобраться с Афинами. Афиняне развивали знания и навыки в военном деле, что сильно тревожило, поскольку происходило в рамках культуры, разительно отличавшейся от спартанской. Сами спартанцы отличались консервативностью — точнее сказать, косностью. Со своей стороны, афиняне были далеко не единственным в Греции народом, который умел широко мыслить и воспринимать новые подходы, однако, иссякни вдруг поток идей извне, они бы легко восполнили пробел собственными новшествами. Афиняне питали склонность к экспериментам и новациям, тогда как спартанцы любили, чтобы все оставалось так, как заведено. Среди самых недавних экспериментов неугомонных афинян была эта их радикальная демократия, которую спартанцы от души ненавидели.

Строго говоря, Спарта и сама относилась к демократиям, во всяком случае, правление осуществляли «равные», но сложилось общее мнение, что некоторые спартанские семейства «равнее» прочих. В понятии спартанцев, чтобы править другими, сначала ты должен обучиться послушанию. Такое положение вещей они считали приемлемым. В Афинах правителем могли избрать обувщика, купца или еще кого угодно, причем избрать — нет, вы только подумайте! — посредством чистой лотереи, без того чтобы личность избираемого тщательно взвесили и обдумали знатные и достойные люди. Нет, такое никак нельзя было принять.