Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла - Филипп Матышак

Подойдя к ущелью, персы уперлись бы в узкий горный проход, перегороженный стеной, которую защищают готовые стоять насмерть, хорошо вооруженные и прекрасно обученные гоплиты. При такой диспозиции численность персидской армии просто переставала иметь значение, потому что, сколько бы тысяч или сотен тысяч ни насчитывало войско персов, при столь узкой линии фронта одновременно наступать могли бы не более нескольких десятков воинов. Спартанцы обороняли бы стену посменно, и их мизерное в сравнении с неприятелем число здесь представлялось преимуществом. Ибо, даже не сдвигаясь с места, персидская армия все равно потребляла бы продовольствие, и очевидно, что на большее время припасов хватило бы той из сторон, у которой меньше людей. В сущности, Геродот, к тому моменту повествования раздувший численность персов до пяти с лишком миллионов человек, по поводу снабжения их армии вскользь отмечает, что это несметное полчище досуха выпивало целые реки: «Поэтому вовсе не удивительно, что воды некоторых рек иссякли; зато гораздо более поразительно, что нашлось достаточно пищи для стольких мириад людей»[108]. Так что, задержись персидская армия у Фермопил, у нее бы, без сомнения, закончились все припасы.

Следовательно, уткнувшись здесь в глухую греческую оборону, Ксеркс узрел бы единственную для себя возможность: раз ему не преодолеть Фермопильский проход, надо обойти его. Это, в свою очередь, означало бы погрузить войска на транспортные суда и пройти морем в обход заслона спартанцев на юг, до места, где побережье шире. Греки для того и подогнали туда свой флот, чтобы не позволить Ксерксу этот обходной маневр.

Артемисий для целей греков был столь же прекрасен, как Фермопилы на суше: узкий пролив не дал бы персидскому флоту господствовать на поле боя за счет перевеса в численности. Избавленные от необходимости прикрывать фланги, греки могли бросить все силы на лобовую атаку. При этом афинские триремы превосходили размерами персидские корабли, а матросы были лучше вооружены и защищены доспехами, что давало грекам надежду выйти победителями. Но только надежду, поскольку недавно построенный афинский флот еще не набрался той выучки и опыта, что спустя годы превратят его в смертоносную военно-морскую силу. Тем не менее на море шансы греков были выше, в особенности по той причине, что сами персы оставались еще новичками в мореходном деле, как уже показала их эпически провальная попытка обойти мыс, на котором стоит гора Афон. И значит, воевать на море персы предоставили бы своим более опытным в мореходстве подданным, в том числе набранным в Ионии рекрутам, а те, скорее всего, сражались бы против эллинов не так ожесточенно, как сами персы.

При такой расстановке сил особенную важность приобрело речение Дельфийского оракула, — как всегда, хорошо осведомленного, — сообщившего встревоженно вопрошавшим его грекам, что им «нужно молиться ветрам, так как [боги] ветров будут могучими союзниками Эллады». При сражении в узком горном проходе ветер особого значения не имел, зато в морской битве ветра нужного направления могли сыграть решающую роль. Коротко говоря, создается впечатление, что, уверенные в способности Леонида с его отрядом удержать Фермопильский проход, греки считали, что исход противостояния с персами решится на море. И можно предположить, что именно неуверенность в победе на море побудила афинян издать знаменитый Трезенский декрет, готовивший горожан к эвакуации на случай, если персов не удастся сдержать.

СРАЖЕНИЕ

Начало военным действиям было положено на море при участии персидского флота с одной стороны и Борея, холодного порывистого северного ветра, с другой. Афиняне предусмотрительно выбрали для своих кораблей локацию, с обеих сторон пролива защищенную от ветра массивными выступами суши, — как опытные мореходы, греки заранее распознали признаки надвигавшейся бури, столь частой в тех краях, что она получила название Геллеспонтий по имени приносившего ее северо-восточного ветра. Под шквалистыми порывами море беспорядочно вздыбливалось, словно закипавшая в исполинском котле вода. Ни одно судно не имело шансов благополучно перенести бурю, и все персидские корабли, которые моряки не успели вытащить на берег и тем самым спасти, погибли еще до столкновения с неприятелем.

Битва с Бореем дорого обошлась персидскому флоту, и победил в ней, конечно, шторм, потопивший 400 военных кораблей и «несчетное число» мелких суденышек и грузовых судов. Даже по самым грубым оценкам, это означало, что на море силы персов все еще втрое превосходили греческие. Но все-таки буря существенно убавила их шансы; и греков воспряли духом, наглядно убедившись, что боги их хранят. Ксеркс, напротив, еще сильнее уверился в необходимости перенести боевые действия на сушу и прорваться через Фермопилы, если подобное вообще возможно.

Здесь мы снова передаем слово Геродоту:

…Ксеркс послал всадника-лазутчика выведать численность и намерение врагов. Ведь еще в Фессалии царь получил сведения, что в Фермопилах собрался маленький отряд под начальством лакедемонян и Леонида из рода Гераклидов. Когда этот всадник подъехал к стану, он не мог, правда, разглядеть весь стан (ведь тех, кто находился за восстановленной стеной, нельзя было видеть). Лазутчик заметил лишь воинов, стоявших на страже перед стеной. А в это время стражу перед стеной как раз несли лакедемоняне. И он увидел, как одни из них занимались телесными упражнениями, а другие расчесывали волосы. Он смотрел на это с удивлением и старался заметить число врагов. Когда же он все точно узнал, то спокойно уехал назад, так как на него не обратили никакого внимания. По возвращении всадник передал Ксерксу все, что видел.

Услышав рассказ лазутчика, Ксеркс… велел послать за Демаратом, сыном Аристона, который находился в стане персов… и стал подробно расспрашивать его, желая понять действия лакедемонян.

Демарат же отвечал: «Ведь я уже раньше, царь, когда ты еще собирался в поход на Элладу, рассказывал тебе об этих людях. Но ты поднял меня на смех, когда я тебя предупреждал, каков, по-моему, будет исход этого предприятия. Ведь для меня, царь, говорить правду наперекор тебе — самая трудная задача. Но все же выслушай меня теперь. Эти люди пришли сюда сражаться с нами за этот проход, и они готовятся к битве. Таков у них обычай: всякий раз, как они идут на смертный бой, они украшают себе головы. [Ты идешь войной на самых доблестных мужей самого несгибаемого из государств Эллады.] Знай же, царь, если ты одолеешь этих людей и тех, кто остался в Спарте, то уже ни один народ на свете не дерзнет поднять на тебя руку».

Ксеркс же слушал эти слова с большим недоверием и спросил затем: «Как