Разговоры в царстве мертвых - Лукиан Самосатский

Менипп – Хирон

20 (26)

Менипп. Я слышал, Хирон, что ты, быв богом, пожелал умереть?

Хирон. Верно, Менипп, и, как видишь, я умер, хотя мог быть бессмертным.

Менипп. Как же это тобой овладело желание смерти, ненавистнейшей большинству?

Хирон. Тебе, как умному человеку, я скажу: не сладко было мне тянуть бессмертие.

Менипп. Не сладко было жить и видеть свет?!

Хирон. Да, Менипп, не сладко: приятным я считаю нечто разнообразное, а не простое. Пока я жил, я звал все одно и то же: солнце, свет, пищу; часы сменялись такими же часами. Все совершалось как по заведенному порядку: одно следовало за другим. Я был наполнен однообразными ощущениями. А наслаждение не в том, что всегда, а в том, что иногда.

Менипп. Это правда, Хирон. Ну, а в аду ты как поживаешь, раз уж, предпочтя его, ты сюда пришел?

Хирон. Да ничего себе, Менипп. Равенство – устройство хорошее, а разница невелика, на свету ли жить или в темноте. А кроме того, здесь не как на земле: не знаешь ни голода, ни жажды – совершенно свободен от всего подобного…

Менипп. Смотри, Хирон, как бы себе не стать в противоречие с самим собой и не попасть в circulus vitiosus!

Хирон. Как так?!

Менипп. А так, что если в жизни тебе было противно однообразие, то и здесь оно может надоесть, потому что и здесь одно и то же, и тогда тебе захочется какой-нибудь перемены, захочется отсюда в какую-нибудь другую жизнь, а это, кажется, невозможно!

Хирон. Ну, так что же делать?

Менипп. Я так думаю, что, как говорится, мудрый должен довольствоваться тем, что есть, любить его и ничего не считать невыносимым.

Менипп – Цербер

21 (21)

Менипп. Цербер, Цербер, я тебе родня: меня все зовут псом… Скажи мне, ради самого Стикса, каков был Сократ, когда он сходил к вам? Ты ведь пес божественный и не только лаять, а когда хочешь, и по-человечески говорить можешь…

Цербер. Издали, Менипп, казалось, что он идет навстречу смерти с бестрепетным лицом и смерти не очень-то боится и что он хочет это показать стоявшим за входом… Но когда он спустился в преисподнюю да увидел мрак кромешный, как я, когда он тут замешкался, хватил его по-собачьи за ногу, он как заплачет, словно малый ребенок… Совсем как другие…

Менипп. Так что, и он был просто софист, а не серьезно презирал смерть?

Цербер. Нет, когда он увидел, что уж ничего не поделаешь, он вдруг взял себя в руки, словно и не против желания подвергается тому, что должен испытать всякий, так что все присутствующие удивились. Вообще же о всех таких людях я могу сказать, что до входа они тверды и мужественны, ну, а здесь, внутри, они горюют взаправду.

Менипп. А как по-твоему, я хорошо сошел сюда?

Цербер. Ты один, Менипп, действительно достоин своей породы, да до тебя вот Диоген: вы вошли сюда без принуждения, без стонов, но добровольно, со смехом, вздохи оставив другим.

Менипп – Тирезий

22 (28)

Менипп. Тирезий, положительно не могу я решить, слеп ты или нет, ведь у всех у нас так же нет глаз, а только их места… Да и относительно всего остального невозможно сказать, кто Финей, а кто Линкей. Понаслышке же от поэтов я знаю, что ты был прорицатель и «обоего пола особа»: и мужчина, и женщина. Так скажи ты мне, ради самого Создателя, когда ты больше наслаждался жизнью – когда ты был мужчиной или лучше быть женщиной?

Тирезий. Гораздо лучше дело женское, Мениппа, спокойнее. Женщины и над мужчинами командуют, и не надо им ни в походы ходить, ни стражу нести в гарнизонах, ни в народном собрании рассуждать, ни в судилищах заседать…

Менипп. Ты, значит, не читал, Тирезий, еврипидовой «Медеи», что там говорит она о несчастной женской доле: женщины ведь должны нести ужасные муки родов… А кстати, скажи мне, жалобы Медеи навели меня на эту мысль: ты и рожал, когда был женщиной, или ты был неплоден и потомства на земле не оставил?..

Тирезий. Какие вопросы, Менипп…

Менипп. Да что ж тут особенного… Ответь, пожалуйста, Тирезий, если только можно!..

Тирезий. Я не был неплоден, но и не родил…

Менипп. Прекрасно… А хотел бы я знать, то, что для этого особенно нужно, ты имел?

Тирезий. Ну, конечно, имел…

Менипп. А это все, женское, постепенно у тебя пропадало, и ты мало-помалу обращался в мужчину и обрастал бородой, или сразу из женщины делался мужчиной?

Тирезий. Не понимаю, к чему эти вопросы… Ты, кажется, просто не веришь, что это было?

Менипп. Не надо таким штукам ни верить, ни не верить, Тирезий, но, чтобы поломать в себе дурака, должно рассмотреть, возможно это или невозможно!

Тирезий. Этак ты не поверишь и в других случаях, когда услышишь, что некоторые женщины обращались в птиц, в деревья, в животных, как, например, Аэдон, Дафна или дочери Ликаона?

Менипп. Когда встречусь с ними, тогда посмотрю, что они будут говорить. А ты, друг любезный, предвещал и тогда, когда был женщиной, или Предвещателем мог ты быть, только когда был мужчиной?

Тирезий. Видишь, ты ничего обо мне не знаешь: не знаешь, как я разрешил спор богинь, как Гера меня за это ослепила, а Зевс в утешение дал мне дар пророчества…

Менипп. Все еще ты, Тирезий, носишься со своим вздором?! Ты поступаешь в этом отношении как настоящий прорицатель: у них ведь обычай – ничего здравого не говорить…

Менипп – Трофоний – Амфилох

23 (3)

Менипп. Ну вот, Трофоний и Амфилох! Оба вы мертвецы, а удостоились, уж не знаю как, храмов, почитаетесь за прорицателей, а иные легковерные люди думают, что вы боги!

Амфилох. Мы-то чем же виноваты, если они по глупости так думают о мертвых?!

Менипп. Но они бы этого не думали, если бы при жизни вы не проделывали разных штук, якобы зная наперед будущее и умея его предсказывать.

Трофоний. Ну, Менипп, Амфилох пусть сам говорит, что следует ему ответить о себе, а я герой, и я предсказываю, если кто ко мне обращается… Да ты, кажется, вовсе и не бывал в Лебадии?! Так ты и не поверишь ничему!

Менипп. Что такое?! Если я не был в Лебадии, если там, вырядившись дурацким образом в белые одежды, с особыми лепешками в руках не пролезал в узкую пещеру, так я не могу понять, что ты такой же мертвец, как