Разговоры в царстве мертвых - Лукиан Самосатский

Трофоний. Герой – это соединение бога и человека!

Менипп. Так что выходит, это не бог и не человек, а частью то, частью другое? Так куда же теперь-то у тебя девалась твоя божественная половина?

Трофоний. Спроси, Менипп, оракула в Беотии!

Менипп. Не понимаю я, Трофоний, что ты и говоришь… А что ты доподлинный мертвец, это я отлично вижу…

Гермес – Харон

24 (4)

Гермес. Послушай, братец, посчитаемся-ка, сколько уж ты мне должен, чтобы потом нам не спорить.

Харон. Посчитаемся, Гермес, расчет – самое разлюбезное дело.

Гермес. Я привез тебе по твоему заказу якорь, 5 драхм.

Харон. Дорогонько…

Гермес. Клянусь Плутоном, я заплатил 5 драхм да за ремень 2 обола.

Харон. Ну, считай, 5 драхм 2 обола.

Гермес. Потом – шило для паруса. Заплатил 5 оболов.

Харон. Считай их.

Гермес. Да вару, чтоб дыры на лодке замазать, да гвозди, да пеньки на канат – всего на 2 драхмы.

Харон. Ладно, это стоит.

Гермес. Вот и все, если мы чего не позабыли при счете… Когда же, говоришь, отдашь?

Харон. Сейчас мне, Гермес, невозможно. Вот, если чума или какая-либо война пошлет нам народу побольше, тогда мне удастся разжиться, собирая денежки за перевоз.

Гермес. Так что же, мне напастей каких вымаливать, чтоб свое получить?!

Харон. Невозможно иначе, Гермес, теперь, сам видишь, к нам мало приходят: мир, вишь.

Гермес. Ну, да так-то все же лучше, хоть и придется мне от тебя долг подождать. А, кстати, знаешь что, Харон, прежде-то какие приходили люди: храбрые, окровавленные, израненные большею частью… А теперь – тот умер от зелья, поднесенного сыном либо женой, тот от обжорства, брюхо по колено отрастив. Все бледные, тщедушные, на тех совсем не похожие… И кажется, чуть не все приходят, потому что одни против других козни строили из-за денег!

Харон. О деньгах всего больше думают!..

Гермес. Так что, пожалуй, и мне не грех поназойливее от тебя требовать должок-то?!

Плутон – Гермес

25 (5)

Плутон. Знаешь ты старика, старого-престарого, богача Евкрата, у которого детей нет, а охотников на его наследство видимо-невидимо?

Гермес. Сикионца? Знаю, ну что же?

Плутон. Оставь ты его, Гермес, сверх 90 лет, которые он уже прожил, жить в прибавку еще столько же, а если можно, так и больше, а приживальщиков его, мальчишку Харина и Дамона, и остальных всех забери сюда помаленьку.

Гермес. Это будет уж совсем дико!

Плутон. Нисколько не дико, а вполне справедливо: чего они молятся, чтобы старик умер?! Чего они подбираются к его денежкам, хоть совсем они ему не родня?! А особенно противно, что молятся они об этом, а для вида как за ним ухаживают! Когда он хворает, всем ясно, о чем они замышляют, а они дают обеты принести жертвы, если ему полегчает. Ужасно противна их бессовестность… Вот и пусть он будет бессмертен, а они пожалуют сюда наперед его, понапрасну облизываясь на его наследство.

Гермес. Будет смеху над ними, над разбойниками! Но ведь и тот-то их прикармливает и поддерживает надеждами, кажется, вот-вот на ладан дышит, а он живет себе лучше молодого… А они-то, около него живучи, наследство, уж, так сказать, поделили и расположили себе жизнь самым лучшим образом…

Плутон. Ну, вот и пусть со старика спадет старость, и он пусть явится юношей, как Иолей, а они посреди надежд, лишившись богатства, о котором они грезили во сне и наяву, пусть пожалуют сюда: злым – злая и смерть.

Гермес. Хорошо, Плутон, я предоставлю их тебе сюда одного за другим. Их там, кажется, семеро?

Плутон. Тащи их всех! А тот, из старика став юношей, их еще и хоронить будет…

Плутон – Терпсион

26 (6)

Терпсион. Справедливо это, Плутон, что я умер в тридцать лет, а Нукрит, которому за девяносто, живет себе?!

Плутон. Очень справедливо, Терпсион, он живет, потому что не молит смерти никому из друзей, а ты все время желал ему конца, зарясь на наследство.

Терпсион. Да разве и не надо так, чтобы старик, который уже не может пользоваться богатством, умирал, уступая место молодым?

Плутон. Ну, ты это, Терпсион, выставляешь новый закон, чтобы тот, кто уже не может пользоваться своим богатством для наслаждений, сейчас и умирал! Судьба и природа иначе распоряжаются.

Терпсион. Вот за эти распоряжения я их и обвиняю! Надо, чтобы все шло по порядку: чтобы сначала умирал старший, потом тот, кто за ним по летам, чтобы никак не происходило замешательства и чтобы не жил дряхлый старик, у которого осталось каких-нибудь три зуба, почти слепой, который бродит, поддерживаемый четырьмя слугами, глухой, с гноящимися глазами, почти ничего не понимающий живой мертвец, предмет насмешек молодежи, и чтобы не умирали красивейшие и здоровые юноши! «Не течет река обратно». Или уж по крайней мере нужно, чтобы было известно, когда кто из стариков умрет, чтобы понапрасну им не прислуживать. А то теперь саночки-то возишь, а кататься не дают…

Плутон. Нет, Терпсион, это гораздо разумнее, чем тебе кажется. А зачем вот вы на чужое рот разеваете и втираетесь в дом к бездетным старикам?! За то и вызываете насмешки, когда они же вас хоронят, и это весьма приятно многим. И чем больше вы молитесь, чтобы они умерли, тем более всем приятно, когда вы умираете раньше их. Новую это вы штуку придумали – проникаться любовью к старухам и старикам, а особенно к бездетным: у кого есть дети, те любовью вашею не пользуются. Впрочем, многие из стариков, поняв, что любовь ваша – лишь хитрость, имея своих детей, делают вид, что терпеть их не могут, чтобы видеть около себя преданных людей… Но потом в завещаниях забыты те, кто чуть на руках их не носили, – и природа, и любовь к детям, как это и справедливо, торжествуют над всем, и те лишь тайно скрежещут со злости зубами!

Терпсион. Ах, это верно!.. А Фукрит этот – сколько у меня сгубил! Все казалось, что вот-вот он умрет. Когда я приходил к нему, он так стонал, так кряхтел из самого нутра, словно птенец, только что вылупившийся, что я, уверенный, что скоро-скоро он ляжет в гроб, делал ему множество подарков, чтобы не превзошли меня в любезности другие, увивавшиеся около него. И сколько ночей провел я без сна от забот, все вычисляя и планируя! Это и в могилу меня свело: бессонные ночи да заботы. И несмотря на все мои ухищрения, он же недавно