Пламенев. Книга 11 - Сергей Витальевич Карелин

Крепче и почетнее могилы, пожалуй, не существовало в мире. Демон уйдет на дно, в темную глубину, куда не доберется ни зверь, ни человек, ни время, и наши уйдут в ее камне, под охраной существа, что тоже умрет через время.

Ниш вышло семнадцать. Я обошел их по одной и возле каждой стоял, пока лицо погибшего не отпечатывалось в памяти. Смех у котла. Спина в очереди на глубину. Кивок с дозорной ветки. Я хотел запомнить их такими — живыми. Мертвых во мне скопилось уже не по возрасту много.

Позади, заполнив тоннель от стены до стены, молча стояли все, кто мог ходить. Почти два десятка перевязанных людей без всякого строя, с факелами, и свет факелов дрожал на свежих плитах. Нина глядела единственным глазом. Слава с перевязанной головой не издавал ни звука, и это молчание болтуна давило сильнее любого плача.

Возле могилы Аверина я застрял дольше всего. С ним мы успели сработаться больше всех участников экспедиции.

— Твоя служба принята, — произнес я формулу форпоста, положенную каждому, кто умер при исполнении.

Восемнадцатую нишу, крайнюю, вырезали сверх счета. В нее легла голова капитана Хвостикова, обернутая в чистое полотно. К экспедиции капитан не принадлежал, зато смерть за наш берег принял такую, что страшно выговорить. Из выживших, помимо меня и Миши, остался еще один парень из первого боевого, приходившийся Хвостикову дальним племянником, и в момент, когда я отпускал капитана в последний путь, он откровенно разревелся.

Наташа все это время стояла ближе всех. Молчала. Она понимала, что я, как лидер, должен пройти этот маршрут один, но каждый раз, когда оглядывался на нее, я замечал, как сжимаются ее пальцы, желающие, видимо, сдавить мою руку.

Когда наконец все было закончено и мы двинулись в обратный путь, а я остался в хвосте колонны, она подошла поближе и спросила, глядя вниз:

— Оно того стоило? Демон, экспедиция? Все, что тут было?

Ответ созрел во мне еще вчера.

— Сейчас мне сложно ответить честно. Но через месяц, год или десять лет, когда полученная тут сила поможет каждому из нас спасти по столько же жизней, сколько вчера потеряли мы все… наверное, оно будет того стоить.

Она наклонила голову, принимая, и ее пальцы, наконец, на миг сжались на моем предплечье. Мы уходили из некрополя, и тишина за нашими спинами оставалась теперь навсегда.

Мертвецам Кости и предателям достойного погребения, разумеется, не полагалось. Но и просто выбрасывать тела бойцов Кости в океан я посчитал нерациональным. Мало ли как они могли пригодиться имперцам. Так что, даже зная, что это мало поможет от разложения, я сказал Артему закупорить их в каменных саркофагах и убрать в дальний угол трюма. А вот предателей снесли к воде и просто зашвырнули в волны вперемешку, без слов и без прощаний.

Сборы вышли быстрыми. В трюм пошло насущное: еда, пресная вода, раненые, все записи похода, тетради с промерами и выкладками за девять месяцев, которых накопился целый сундук. Также с собой мы взяли осколок панциря, чтобы он оберегал нас в пути от нападения морских Зверей.

Демида четверо несли шагом, как несут стеклянный груз, но он все равно негромко, без пауз честил носильщиков, просто потому, что так было проще терпеть боль. Все это понимали, и четыре улыбки сопровождали каждое его ругательство. Ругается, стало быть, живет.

Наташа перед погрузкой прошла по спине черепахи с последним обходом, сама, никого не взяв, и вернулась со свернутым флагом форпоста, что стоял над частоколом с первой недели, который мы забыли забрать в тоннели и который чудом уцелел, когда лес на спине Демона корчевали взрывы от сражения Магов. Больше отсюда брать было нечего.

Отдали концы на следующее утро, при ровном попутном ветре.

Гряда леса уходила за корму. Черепаха лежала смирно, как-то будто бы осев в воде, то ли отдыхая, то ли провожая. Весь борт молчал у лееров, и Вирр стоял среди людей у самого фальшборта, и не отводил глаз дольше всех. Зелень истончилась в нитку. Нитка подрожала на границе воды и неба и растворилась.

Почти девять месяцев. Лучший рост, какой видел этот мир, и один из худших дней в моей жизни, вне всяких сомнений, хотя мы и победили. Но прощаться было рано. Через полтора десятка километров я скомандовал стоп.

Все удивились, разумеется, но корабль лег в дрейф, и мы с Вирром двинулись обратно над самой водой. Объяснений никто не просил.

Она поднялась нам навстречу. Голова вышла из воды почти беззвучно, и у меня перехватило горло от одного ее вида. Сутки состарили ее на столетие. Зелень шкуры выцвела в пепельно-серый, складки шеи обвисли, и муть затянула глаза.

— Прости меня. — Слово рядом с ней весило меньше пылинки, но другого я не нашел. — Я не могу ничем тебе помочь.

Ее мысль легла спокойно, без малейшего укора. Обещанного мной уже больше, чем она вправе была ждать. Больше, чем Зверю положено просить у человека.

Вода возле шеи расступилась, и с глубины, бережно поддержанное ее Духом, всплыло и поплыло к нам над самой волной что-то не крупное. Оно опустилось мне в ладони, и несколько вдохов я отказывался понимать, что именно держу.

Яйцо. Голубое, засеянное зеленой крапинкой, размером со страусиное. Страусов мне показывали в Поречье, в тамошнем зверинце. Для существа размером с остров эта скорлупка была до слез крошечной.

Дочь. Мысль пришла следом. Когда проклюнется, неведомо: возможно, при мне, возможно, спустя век. Но малышке из этой скорлупы достанется весь ее потенциал, накопленный сотнями лет. С таким приданым ей не понадобится ни одна смертная драка, чтобы прорваться до Демона. А что будет дальше — уже покажет время.

Я держал в обожженных ладонях будущего Демона, и дрожали эти ладони не от слабости. А тем временем черепаха опустила голову ниже. К волку.

Вирр не отступил, остался на месте. Пепельный исполинский лоб коснулся черного, и оба замерли. Око не уловило ни искры, ни тока, ни малейшего движения Духа. И все же это было не просто прощание, я не сомневался. Между ними прошло что-то по руслу, для которого у меня не было ни зрения, ни имени. Что-то старше Чар и всех человеческих мерок.

А потом, взглянув на нас в последний раз, она начала погружаться.

Голова ушла первой, медленно, без плеска. Следом стала оседать спина, краями,