Пламенев. Книга 11 - Сергей Витальевич Карелин

Десять шагов. Он начал тяжело разворачиваться, через плечо, чтобы встретить меня. Пять шагов. Чернота на его культе собралась в тугой темный ком и потянулась ко мне.

Я не стал дожидаться и прыгнул. Просто всем весом, с разбега. Его чернота встретила меня в полете последним сгустком, и я принял ее грудью, а потом повалился на него.

Мы сшиблись и покатились по пеплу сцепившись. Уже не было ни боя, ни техники, Дух Демона давил любую магию, и даже тело двигалось так, будто на меня навесили тонны груза.

Была возня. Худшая, последняя возня двух тел — поломанного и обожженного. У него не работали ноги, у меня — руки. Он бил кулаком и культей, коротко и дико, бил коленом здоровой до колена ноги, пробовал достать пальцами до глаз.

Я давил весом, локтями, всем корпусом, вжимал его в пепел и терял, потому что удержать человека без нормально сжимающихся пальцев было куда сложнее, чем казалось. Пепел стоял вокруг серой тучей, скрипел на зубах, забивал глотку, и мы катались в этой туче, хрипя и толкаясь.

Он извернулся, подмял под себя, ткнул культей с черным пламенем на ней в свежий ожог на бедре так, что в глазах поплыло, и на полвдоха почти выскользнул из-под меня.

Я вернул его на место, прижав коленом поперек пояса, и почувствовал сквозь возню, как под нами обоими мелко дрожит плоть. Черепаха не могла не следить за нами и явно переживала за состояние своего сердца.

Навалившись сверху, я прижал его культю одной рукой, не столько схватив, сколько просто зафиксировав, как строительной скобой. Потом врезал тремя пальцами правой в нос и, когда он откинулся на спину, точно так же прижал его левую руку своей правой.

Он окутался черным пламенем. В ответ я залил себя своим огнем. Два огненных кокона легли один на другой, а потом я ударил его лбом прямо в лицо.

Черное пламя рвануло мне навстречу и сгорело об алое. Его затылок стукнул о пол под пеплом, и вспышка двух огней озарила полость до дальней стены.

Я ударил снова.

Это за Звездного!

Хрустнуло.

Это за Якова!

Огонь на огонь, вспышка, в глазах бело. Он попытался отвернуть голову, но мне было все равно, что бить.

За Хвостикова! За форпост! За Наташу!

Его чернота вгрызалась в мой кокон. При каждом ударе два огня сталкивались и рвали друг друга, и вспышки этих столкновений били по глазам сквозь зажмуренные веки. Но мой кокон держал.

Он держал, потому что я лил в него все, что оставалось в Столпе, — без меры, тем самым выплеском в один миг, которому учила книжица Симонова, только миг этот теперь длился и длился. И мое алое с каждым ударом проходило глубже, а его лицо переставало быть лицом.

Я уже не чувствовал ни своих ожогов, ни жара двух огней, грызущих друг друга. Осталось одно простое, как кузнечный молот, движение, вверх и вниз, и с каждым разом внизу становилось тише.

Где-то в этой череде его сопротивление кончилось. Сначала перестала грызть чернота — ее просто не стало. На каком ударе он умер, я не почувствовал. Просто, когда в очередной раз опустил голову, снизу не пришло ничего.

Око подтвердило: огонь его Духа исчез. Я ударил еще раз, последний, уже зная, что бью мертвого, и наконец разрешил себе остановиться. Его череп был проломлен и вмят вовнутрь.

Я слегка разжал крюк пальцев, потому что они все равно остались согнутыми, не пожелав выпрямляться. Свалился с него набок, перекатился на спину, раскинув руки, и теплый, мягкий, как перина, пепел принял меня.

Только теперь до меня дошли последствия. Алый кокон, спасший жизнь, был моим собственным пламенем, прижатым вплотную к коже. И подушки Духа между нами не было: вся подушка ушла в сам огонь, до последней нити. Мое пламя, никогда не жегшее меня, сожгло все тело.

Грудь, живот, бедра, шею — все стянуло одной сплошной болью. Кожа на груди при каждом вдохе натягивалась и лопалась где-то мелко, по краям, и я быстро выучился дышать неглубоко. Остатки Духа сглаживали боль, но это все равно было ужасно.

С руками дело обстояло еще хуже. Из-за предыдущих ожогов черным пламенем они не болели даже — их будто вовсе не было. Я чувствовал, что это ненадолго и вскоре еще прочувствую всю эту агонию. Но сомнений не было: последствия будут и серьезные, хотя того же, что произошло с моей левой рукой, к счастью, не ожидалось. Даже если заживать все будет заметно дольше обычного, в итоге я отделаюсь в худшем случае рубцами от ожогов, но сила пальцев и кистей не уменьшится.

Сесть попробовал один раз, без большой надежды. Тело ответило так, что я буквально упал обратно и какое-то время учился заново дышать. Броня, спасавшая от стали и когтей, лежала теперь на мне коркой, и снять ее было нечем, так как даже Духа на телекинез почти не осталось.

Я лежал на пепле, смотрел в полумрак, еле разгоняемый моим огоньком, под сводом и не мог шевельнуться.

Где-то наверху надо мной шел бой. Но им всем я больше ничем помочь не мог. Ни рукой, ни взрывом, ни даже голосом. Оставалось лежать и надеяться, что они справятся. Должны были.

Ее голос пришел, когда я досчитал вдохи до второй сотни.

«Помоги».

Я лежал в пепле у ее сердца, обожженный, с руками, которые не сжимались в кулаки, и гора в полнеба просила у меня помощи?

— Чем? — спросил вслух. — Чем я могу помочь Демону?

Ответ пришел не сразу, и в паузе я услышал то, чего не слышал от нее никогда. Стыд.

Потом надвинулся целый калейдоскоп образов. Старик достал вещь. Вещь ТОГО человека. До сих пор он использовал ее только для того, чтобы не позволить ей сбежать, но теперь, когда его люди стали проигрывать, начал применять все активнее.

И она, черепаха, гора, Демон с сотнями лет смертных боев за панцирем, начала уступать. Не потому, что кончилась сила. Потому, что против этой вещи она не могла ничего сделать. Теперь она пятилась, и стены ее Духа проседали одна за другой.

— Что нужно? — спросил я. — Говори прямо.

Она спросила лишь одно: готов ли я.

Я не знал, на что соглашаюсь. Знал только, что наверху мои люди, что между ними и двумя Сферами стоит она одна.

— Готов.

Ее Дух вошел в