Противоповстанчество - Дуглас Порч

противоречиями правительствами, которые, по сути, уступили контроль над колониальной политикой, стратегией и операциями военным и их империалистическим сторонникам. Это привело к усилению военно-гражданского взаимопроникновения и, следовательно, к политизации части французской армии. Дебаты, которые разгорелись в армии и в широких политических кругах к 1958 году, являлись, по сути, воскрешением вопроса, задаваемого с 1830 года — какова ценность Алжира для Франции? С одной стороны, ведение «малых» войн за рубежом в эпоху Холодной войны предлагалось в качестве свидетельства национальной решимости и доказательства того, что Франция не находится на стадии терминального упадка, а скорее принимает на себя бремя борьбы с международным коммунизмом, панарабизмом и другими антизападными движениями. Другие, те, кто в конечном итоге объединились под руководством Шарля де Голля после 1958 года, настаивали, что упорное продолжение неоимперских экспедиций привело к тому, что вооруженные силы застряли в устаревшей организационной модели и образе мышления, вызвало растрату драгоценного политического капитала и скудных национальных ресурсов в областях, имеющих незначительную стратегическую ценность, и противопоставило Францию ее главным союзникам и, следовательно, фактически способствовало национальному упадку.

Если Вторая мировая война стала поворотным моментом иррегулярной войны, поскольку она перевела народное сопротивление и специальные операции из разряда экспериментов «малых» войн в разряд постоянных военных организаций и дала возможность включить в расчеты глобальных стратегов все более грандиозные, продуманные и амбициозные оперативные концепции, то валоризация[148] солдата иррегулярной войны возымела самые далеко идущие последствия для левых сил, где сохранение империализма во многом дискредитировало западные либеральные ценности и институты в качестве модели для модернизации неевропейских обществ. Сопротивление коренного населения в борьбе с западными армиями до 1914 года не имело успеха, оставаясь неэффективным и в межвоенные годы, однако вскоре все изменилось, поскольку триумф Советов в России дал революционерам стратегическое вѝдение, в рамках которого идее народной войны, контуры которой были определены Мао Цзэдуном в Китае в 1930-х годах, предстояло объединить в себе идеологическое измерение с новыми тактическими принципами, которые будут значительно превосходить те, что одушевляли крестьянские ополчения прошлого. Миф о партизанах, таким образом, органично вписался в идеал вооруженной нации, пропагандируемый правыми сторонниками тотальной войны, и масс как самоорганизующейся, морально безупречной и в конечном счете непобедимой силы, против которой машинные армии буржуазии и правящих классов будут бессильны.

Победа коммунистов Мао в Китае в 1949 году имела огромные последствия для противоповстанческой борьбы. Во-первых, это стало полезно для общего дела — триумф Мао оказался заразительным, вдохновив революционеров в Юго-Восточной и Южной Азии и Латинской Америке, которые отправились организовывать свои собственные подражательные национально-освободительные движения, хотя и с неоднозначными результатами.

Во-вторых, по мере того как Советский Союз выходил из лагеря союзников по Второй мировой войне, а Китай, самая густонаселенная страна мира, теперь находился в руках коммунистов, нацеленных на разжигание перманентной революции, пусть даже и на словах, противоповстанческая деятельность обрела глобальную угрозу, ускользавшую от нее в межвоенные годы, и против которой можно было убедительно мобилизовать поддержку на родине. Антиколониальные восстания стали представляться как производные международного коммунистического заговора, как соревнование с нулевой суммой, требовавшее от Франции, США и Великобритании либо защищать своих клиентов и ценности за рубежом, либо рисковать стать политически кастрированными и культурно ограниченными.

В-третьих, доктрина затяжной народной войны Мао, сочетавшая военные действия с социальными реформами как основой для мобилизации населения — освященная сегодня как Святой Грааль повстанческого движения, — требовала от противоповстанцев аналогичных формул работы с «сердцами и умами». Доктрина «малых» войн à la Каллвелл была обновлена до современной, ориентированной на население концепции противоповстанчества, которая сочетала в себе гражданские и психологические программы действий по овладению «сердцами и умами» коренного населения с тактикой «мелкой» войны и специальными операциями по насыщению повстанческих районов, организации сил самообороны и обезглавливанию повстанческих организаций.

Последствия такой адаптации противоповстанческой борьбы к условиям Холодной войны оказались пагубными во всех отношениях. Во-первых, возведение противоповстанчества в ранг миссии национальной безопасности, равнозначной обычным конфликтам, воскресило и усугубило соперничество между колониальными и обычными солдатами, которое оказалось затушеванным, если не полностью стертым, мировыми войнами — соперничество, сохранившееся в Вооруженных силах США и в XXI веке, где оно отнимает ресурсы, искажает структуру войск и запутывает национальные дебаты о стратегических приоритетах.

Во-вторых, противоповстанцы оказались особенно неумелыми в мобилизации населения, как коренных народов, так и жителей метрополии, не убежденных в важности борьбы с повстанцами ради национальной безопасности. На самом деле, первое повлияло на второе, поскольку разочарование от нежелания коренного населения — из страха или убеждения — принять спасение, организованное Западом, порождало все более жесткую тактику противоповстанческой борьбы. Это, в свою очередь, дополнительно помогало убедить и без того скептически настроенное общественное мнение на родине в том, что, по словам французского эссеиста XVI века Мишеля де Монтеня: Le jeu ne vaut pas la chandelle[149].

Последнее последствие переосмысления доктрины «малых» войн в качестве противоповстанчества и превращения ее в основную миссию национальной безопасности заключается в том, что она усилила политизацию противоповстанцев, по крайней мере, по трем причинам. Первое — убежденные в том, что они столкнулись с последовательной идеологической атакой на Запад, противоповстанцы стали штурмовиками антикоммунистического крестового похода. Второе — доктрина противоповстанчества с ее акцентом на мобилизацию населения ускорила процесс военно-гражданского взаимопроникновения, в результате которого военные взяли на себя выполнение полицейских, судебных и административных функций на театрах военных действий. Противоповстанчество также потребовало распространения военных специализаций, в частности психологических и информационных операций, сбора разведданных на низовом уровне и так называемых гражданских действий, которые по своей природе были в высшей степени политическими. И, наконец, третье — затяжная война, которая требовала пристального внимания прессы и вмешательства политиков в оперативную сферу, а также испытывала на прочность население страны, нетерпеливо ожидавшее результатов, вызывала все бóльшую нагрузку на военно-гражданские отношения, которые во Франции вылились в мятеж во время Алжирской войны (1954–1962 гг.).

Мао и триумф «народной войны»

Заслуга превращения антиколониальных восстаний времен Первой мировой войны в современную, идеологически последовательную и тактически грамотную народную войну, бросившую вызов политическому, экономическому и культурному господству Запада, принадлежит Мао Цзэдуну. Триумф Мао в Китае в 1949 году над Гоминьданом Чан Кайши, казалось, подтвердил утверждение Лоуренса, сделанное им для статьи в «Британской энциклопедии» 1929 года о том, что небольшое ядро повстанцев, вооруженных не более чем вѝдением и замыслом успеха, может идеологически обработать, мобилизовать и направить крестьянские массы для достижения стратегического решения в войне. Мао оказался важен для повстанческого движения — ну и, в свою очередь, для противоповстанчества — с трех точек зрения: во-первых, как теоретик