Противоповстанчество - Дуглас Порч

солдаты Гоминьдана оказались растянутыми вдоль тысячемильного железнодорожного коридора, их гарнизоны были изолированы и постепенно удушались. К началу 1948 года позиции Гоминьдана на севере начали распадаться, поскольку ее солдаты все чаще переходили на сторону коммунистических сил, продвигавшихся на юг. В начале 1949 года Мао отмахнулся от попыток Чана, который теперь владел только Пекином и Тяньцзином на севере, вступить в переговоры, и после провозглашения Китайской Народной Республики в октябре 1949 года Чан Кайши вместе с оставшейся частью Гоминьдана оказался в изгнании на Тайване. [8]

Одним словом, победа коммунистов в Китае в гораздо бóльшей степени зависела от череды обусловленных обстоятельствами событий, вытекавших из беспорядка, неурядиц и поражения японского вторжения 1930-х годов, чем от планомерного развития революционной доктрины, основанной на мобилизации крестьянства. Репутация Мао после 1949 года опиралась на китайскую традицию осыпать лидера военными и гражданскими почестями и с готовностью присваивать себе достижения других, чтобы создать культ личности «великого человека». В отчаянном поиске освободительного плана в стиле «победа без сражений», теоретики непрямого подхода и левые идеологи вознесли Мао в стратосферу ведущих стратегов. [9]

Но хотя победа Мао и была драматичной, она не была внезапным поворотом в судьбе Запада, а стала частью долго развивавшейся тенденции. Вызов либерализму XIX века не возник внезапно в конце Второй мировой войны. Это явление также не было уникальным для государств и наций, стремящихся к деколонизации в формальном смысле этого слова. Однако в идеологическом контексте Холодной войны успехи Мао в Китае и порожденная им доктрина революции, казалось, превратили зарождавшиеся после 1918 года националистические восстания в скоординированную коммунистическую угрозу «широкой и постоянной системе общей безопасности», основанной на западных либеральных принципах, изложенных в августовской Атлантической хартии 1941 года, руководящих документах Нюрнбергского трибунала и Организации Объединенных Наций, идеологии свободной торговли Бреттон-Вудса и плане Маршалла. [10]

Дэниел Моран перечисляет некоторые современные или даже постмодернистские преимущества, которыми воспользовались повстанцы после 1945 года и которые были доступны их предшественникам до Второй мировой войны лишь в зачаточном виде.

Во-первых, он указывает на «асимметричные мотивы» в виде желания революционных политических изменений и наличия политической воли и смекалки, чтобы довести дело до конца, что ставило Запад в психологически невыгодное положение, несмотря на превосходство в материальных средствах.

Во-вторых, послевоенные революционные движения могли мобилизовать мировое общественное мнение, чтобы заручиться дипломатической, экономической и военной поддержкой и даже подорвать гражданскую поддержку противоповстанцев. Ради поддержки повстанческих движений, коммунизм и арабский национализм, если взять лишь эти два примера, в состоянии привлечь ресурсы и дипломатическое давление через международные организации, такие как Организация Объединенных Наций. Предание огласке жестокости тактики борьбы с повстанцами, которая может включать в себя пытки, лагеря для переселенцев или массовые убийства коренного населения, заставляет население западных стран сомневаться в моральных издержках «малых» войн, ведущихся ради сохранения изживших себя имперских владений. «Хотя такая помощь не гарантирует успеха, ее отсутствие практически всегда является синонимом провала», — пишет Моран. Другими словами, революции, лишенные поддержки извне, могут быть изолированы и задушены, как, например, революции на Филиппинах, в Малайе и Кении после 1945 года; а победа Вьетминя/Вьетконга в Индокитае, между тем, стала бы гораздо проблематичнее, если бы не серьезная помощь со стороны Китая и, в конечном счете, Советского Союза.

В-третьих, успешные повстанческие движения приобретают устойчивость благодаря идеологической приверженности, возвышающейся над клановыми или племенными интересами, а также организационному потенциалу и выносливости населения для участия в затяжной войне. Идеология может быть использована для того, чтобы объяснить общность интересов различных социальных групп и настроить их против противоповстанческой тактики «разделяй и властвуй». Поскольку революционеры признают, что война — это политический акт, они используют тактику затягивания конфликта, чтобы увеличить время и ресурсы, затрачиваемые на борьбу с повстанцами, консолидировать свою базу с помощью политических, экономических и социальных мероприятий на низовом уровне и лишить противоповстанцев победы, полагаясь на мобильность и внезапность, а не на стремление нанести им военное поражение. Таким образом, повстанец может заставить время работать на себя, чтобы подорвать желание противоповстанцев продолжать длительный, дорогостоящий, деморализующий и в конечном итоге бесполезный конфликт. [11]

Тот факт, что по своему идеологическому наполнению и по стратегическому замыслу лишь немногие повстанческие движения после Второй мировой войны были коммунистическими, а тем более маоистскими, не имел большого значения. [12] Важно то, что идеология послужила всеобъемлющим обоснованием для появления последовательной стратегической и тактической доктрины повстанчества, которая сделала народную войну середины века вполне современной или даже постмодернистской и отправила тактиков «малых» войн на поиски доктрины противодействия. Если говорить словами наставления FM 3-24, тоLaguerrerévolutionnaire[152] — для борьбы с которой неоимпериализм, по сути, обрядился в одеяние антикоммунистического или антиджихадистского крестового похода — это:

…повстанческая группа, которая направляет антизападный гнев и обеспечивает своим членам идентичность, цель и общность в дополнение к физической, экономической и психологической безопасности. Идеология движения объясняет трудности своих последователей и предлагает средства для исправления этих бед. Самые мощные идеологии задействуют скрытые, эмоциональные проблемы населения… Идеология обеспечивает призму, включая терминологию и аналитические категории, через которые последователи воспринимают свою ситуацию. [13]

Для того, чтобы охватить социальные, экономические и пропагандистские методы, использовавшиеся маоистскими или постмаоистскими повстанцами для завоевания популярности, идеологическая конкуренция потребовала модернизации доктрины «малых» войн в современное противоповстанчество.

Доктрина проигранных войн, часть I: колониальные войны Франции в Индокитае и Алжире 1946–1962 гг.

Одна из величайших ироний противоповстанческой ярости после 2006 года заключается в том, что доктрина эта была рождена в тени двух проигранных войн — двухактного противостояния в Юго-Восточной Азии, интенсивность и продолжительность которого явились прямым результатом победы Мао в Китае, и войны в Северной Африке, вдохновленной, пусть и косвенно, доктриной длительной народной войны. И действительно, фундаментальный постулат сторонников противоповстанчества заключается в том, что правильное применение такой доктрины позволило бы выиграть эти войны для Франции и Соединенных Штатов. Этот аргумент должен вызывать серьезные подозрения, хотя бы потому, что он прославляет пантеон «коиндинистов»[153], наполненный неудачниками, а иногда и военными преступниками, утверждавшими, что они побеждали на своем фронте и могли бы выиграть всю войну, если бы правительство/народ/традиционный военный истеблишмент не ударили бы им в спину. Упрощенное утверждение, что если бы в Индокитае/Вьетнаме и Алжире была применена правильная тактика, то эти конфликты попали бы в колонку побед противоповстанчества, является заманчивым, но неубедительным. Обе или все три войны, в зависимости от того, как их считать, были проиграны потому, что стратегический контекст, в котором они велись, не позволял найти тактическое решение.

У французского и американского опыта борьбы