Экономика каменного века - Маршалл Салинс

живут поблизости, а все живущие поблизости являются родственниками <…>. В сделках между ними не должно быть духа коммерции, предпочтительными способами сделок между ближайшими родственниками являются совместное использование (т. е. «объединение ресурсов» (pooling) в том смысле, о котором говорилось выше. – М. С.), безвозмездное дарение и завещание; а в сделках между более дальними родственниками предпочтительно давать взаймы <…>. За исключением немногих дальних сородичей, люди, живущие далеко, не являются родственниками и могут быть лишь врагами. Их обычаи по большой части не подходят для сиуаи, хотя некоторые их товары и практики являются востребованными. С этими людьми контактируют только для того, чтобы что-то купить и продать, и для того, чтобы эти сделки были максимально выгодны, сиуаи прибегают к жесткому торгу и обману (Oliver, 1955: 454–455).

Итак, перед нами появляется одна из возможных моделей анализа реципрокности: схему племенного устройства можно рассматривать как последовательность всё более инклюзивных секторов родства и проживания – в таком случае можно заметить, что реципрокность имеет разный характер в зависимости от секторальной позиции. Близкие родственники, оказывающие помощь, особенно близки в пространственном смысле: сочувствие требуется проявлять именно к людям из своего домохозяйства, стоянки, хутора или деревни, поскольку взаимодействие здесь характеризуется интенсивностью, а миролюбивая солидарность принципиально значима. В то же время в периферийных секторах сочувствие ограниченно, обусловлено дистанцией родства, а потому менее вероятно при обменах с соплеменниками из другой деревни, чем между односельчанами, и еще менее вероятно в секторе взаимодействия между племенами.

С этой точки зрения группы, выделяемые по критериям родства/ проживания, составляют расширяющиеся круги «совместного членства» (comembership): домохозяйства, локального линиджа, далее, возможно, деревни, субплемени, племени, других племен – конкретные схемы, конечно же, вариативны. Вся структура представляет собой иерархию уровней интеграции, но изнутри и на «земле» – это последовательность концентрических кругов. Социальные отношения внутри каждого круга обладают конкретной спецификой (отношения в домохозяйстве, внутри линиджа и т. д.), причем внутри каждой сферы они отличаются большей солидарностью, чем в следующем, более инклюзивном секторе – за исключением случаев, когда различия между секторами пересекают другие организации родственной солидарности (в качестве примеров можно привести нелокализованные кланы или личное кровное родство). Соответственно, реципрокность тяготеет к балансу или стяжательству пропорционально дистанции между секторами. В каждом секторе имеются характерные или доминирующие режимы реципрокности. Генерализованные режимы господствуют в самых узких сферах и перестают действовать в сферах более широких, сбалансированная реципрокность характерна для промежуточных секторов, негативная – для наиболее периферийных. Одним словом, общую модель функционирования реципрокности можно получить, наложив секторальную схему общества на континуум реципрокности (см. рис. 5.1).

Рис. 5.1. Реципрокность и сектора родства/проживания

В основе представленной схемы лежат не только два указанных параметра – секторальное разделение и разновидности реципрокности. Необходимо кое-что сказать и о третьем, встроенном в схему измерении – морали. Как указывал Фёрс, «экономические отношения в гораздо большей степени, чем мы обычно предполагаем, покоятся на моральных основаниях» (Firth, 1951: 144). Именно так это и воспринимают люди: «Несмотря на то что у сиуаи имеются отдельные наименования для „щедрости‟, „склонности к совместным действиям‟, „морали‟ (т. е. соблюдения правил) и „сердечности‟, полагаю, что они считают все эти вещи тесно взаимосвязанными аспектами одного и того же качества – доброты…» (Oliver, 1955: 78). Напрашивается еще один контраст с нашим обществом: в первобытных обществах присутствует тенденция к секторальной организации морали, напоминающей принципы организации реципрокности. Для норм характерны относительность и ситуативность, а не абсолютность и универсальность. Иными словами, конкретный поступок сам по себе не столько хорош или плох, сколько зависит от того, кто является «другим» (Alter). В рамках собственного сообщества присвоение имущества или женщины другого мужчины – это грех («воровство», «прелюбодеяние»), но те же действия по отношению к чужаку могут не просто оправдываться, но и получать одобрение соплеменников. Контраст с абсолютными стандартами иудеохристианской традиции, вероятно, преувеличен: ни одна моральная система не является исключительно абсолютной (в особенности в военное время), но в то же время ни одна моральная система, возможно, не является совершенно относительной и контекстуальной. Тем не менее в первобытных сообществах, похоже, действительно преобладают ситуативные стандарты, нередко определяемые в секторальных координатах, и этот решительный контраст с нашей собственной ситуацией неоднократно обращал на себя внимание этнологов. Приведем такой пример.

Мораль навахо <…> контекстуальна, а не абсолютна <…>. Ложь – это не всегда и не везде плохо. Правила варьируются в зависимости от ситуации. Обман в торговле с чужеземными племенами является морально приемлемой практикой. Действия сами по себе ни плохи, ни хороши. Пожалуй, единственным поведением, которое осуждается безоговорочно, является кровосмешение (грех по своей природе контекстуальный). В торговле с представителями чужеземных племен совершенно правомерно использовать колдовские приемы <…>. У индейцев навахо почти полностью отсутствуют абстрактные идеалы: в тех условиях, в которых они жили на своей земле, им не требовалось ориентироваться в координатах абстрактной морали <…>. В большом и сложном обществе – как в современной Америке, где люди много перемещаются, а деловые и иные отношения необходимо выстраивать с теми, кто никогда не видел друг друга, – функциональным требованием является наличие абстрактных стандартов, выходящих за рамки непосредственных конкретных ситуаций, в которых взаимодействуют двое или более лиц (Kluckhohn, 1959: 434).

Схема, которую мы рассматриваем, имеет по меньшей мере три аспекта: социальный, моральный и экономический. Реципрокность и мораль структурированы секторально – и это структура родственно-племенных групп.

Однако эта схема отражает чисто гипотетическое положение дел. Вполне можно представить обстоятельства, способные изменить заданные схемой социально-морально-реципрокные отношения. Особенно уязвимы предположения о внешних секторах. (Так, «внешний сектор» можно понимать как «межплеменной», как этническую периферию первобытных сообществ; на практике он может располагаться там, где положительная мораль исчезает или где нормальным ожиданием внутри группы становится межгрупповая враждебность.) Транзакции в этой сфере действительно могут совершаться силой и хитростью – посредством вабувабу, если использовать это почти звукоподражательное слово из языка добу [Новая Гвинея], обозначающее темные делишки. Тем не менее похоже, что к насильственному присвоению прибегают исходя из насущных потребностей, которые можно удовлетворить исключительно (или проще всего) с помощью воинственных приемов. Как минимум распространенной альтернативой этому выступает мирный симбиоз.

В этих ненасильственных конфронтациях склонность к вабувабу, несомненно, сохраняется – она встроена в секторальную схему. Поэтому жесткий торг превращается в институционализированные внешние отношения – если общество готово их терпеть, то есть если достаточно сильны противодействующие условия принуждения к миру. Кроме того, у тробрианцев обнаруживается гимвали – рыночный менталитет, обезличенный (без партнерства) обмен между жителями разных деревень либо с представителями других народов. Тем не менее гимвали действительно предполагает особые условия – своего рода социальную изоляцию, которая не допускает того, чтобы экономические трения становились причиной опасного конфликта. В обычных случаях торг фактически сдерживается – в особенности,