Холодная вечность - Ирина Малаховская-Пен

– Я просто открыла глаза и поняла, что меня ничего не беспокоит. Ни внутри, ни снаружи. Это было странно. И я попробовала нащупать пульс. Пульса, как ты понимаешь, не было. И меня это не испугало. Я попробовала ещё: на шее, в паху. Ничего. Я встала, как будто просто вчера легла спать. Ни слабости, ничего неприятного. Мне было… никак. Где-то я понимала, что, наверное, умерла. Но почему тогда я ходила? Я пошла на кухню за ножом, чтобы проверить чувствительность.

– Я также проверял.

– Это логично. Я успела резануть руку до прихода соседки, и не почувствовала ничего. Кровь не текла, как бывает при порезах. Выделилась густой субстанцией, а потом рана затянулась, и даже пятнышка не осталось. Пореза на коже тоже не было видно. Я подумала, что точно умерла. Значит, я призрак, и меня не будут видеть люди. Тут вдруг подумалось, что призраков на этой земле быть не может, Соня постаралась. И в этот момент зашла Катя, закудахтала надо мной, отвела на кровать. Сказала, что я ещё очень слаба, и мне нужно лежать. Мне было смешно: слаба. Я чувствовала в себе силу голыми руками сломать Кате хребет. Но она не должна была об этом знать. Я поблагодарила её за заботу, и постаралась как можно натуральней вернуться к нормальной жизни. Чтобы никто и ничего не заподозрил. Когда через несколько дней со столба свалился Тимофей, я знала, что он не выжил.

– А он знал?

– Да знал, конечно. Ты меняешься внутренне. Перестаешь получать вкусовые ощущения от еды, например. Нет, если нужно, я могу есть еду. Вот, пиво с тобой пью. Но вкуса не чувствую. Ты становишься сильным, как чёрт. И равнодушным ко всему. Ты думаешь, он мог такое не заметить? Я так не думаю.

– Но между собой вы это не обсуждали?

– Не пришлось. Может быть, если бы не события той ночи, мы бы потом и пообщались. Но Тимка погиб. И я могла. Петька спас.

– Марк тоже не позволил тебя пристрелить.

– Да? Не знала. Когда это?

– Когда они всей деревней прятались у Сони. А ты их найти не могла, потому, что Соня защиту поставила на дом.

– Что не могла никого почуять, помню. Какую-то животину сожрала. И поняла, что надо замести следы, и сделать вид, что ничего не помню. Авось прокатит. И прокатило ведь. До сих пор многие думают, что мы и сами не понимаем, что с нами.

– Я думаю, вы просто все тут делаете хорошую мину при плохой игре. А на деле все всё понимают.

– Может ты и прав. Мне всё равно. Ну, вот примерно так. Какие еще вопросы?

– А в остальное время… так сказать, в мирное, вы что, не способны сожрать человека или животное?

– Да, почему не способны-то? Просто голод приходит только два раза в году. Безумный голод. А в остальные дни его нет. – Соболев поневоле содрогнулся. – Да не дрожи ты! Зачем мне, к примеру, жрать тебя? Ты мне ничем не досадил.

– Так. Про еду я понял. А что со сном?

– Мы не спим.

– Совсем?

– Да. Могу лечь полежать. Сделать вид, что сплю. Но не сплю.

– Почему температура тела у вас нормальная?

– Вот этого я точно не знаю. Вообще, если мерить нам температуру – градусник просто не срабатывает. Температура на шкале не набегает ни на градус. А вот почему мы теплые на ощупь – без понятия.

– Расскажи про равноденствие. Что происходит? Почему в другие дни этого нет?

– Смотри. Я могу мыслить, и рассуждать логически. И не чувствую потребности в еде. А в эти ночи способность мыслить исчезает. А, точнее, её вытесняет голод. Зверский. Нестерпимый. Сдержать его невозможно. Хочется именно мяса. С кровью. Свежего. Наесться не получается. Иногда почти до рассвета ходишь и жуешь. Только успеваешь потом прибрать за собой. Слава Богу, сил много. Поэтому, это просто и быстро.

– А бывает, что нечего есть?

– Обычно, животных оставляют. Всех в дом не спрячешь. Животные тоже хорошо. – Тамара щёлкнула зубами, Соболев вздрогнул.

– Ну, вот нет животных! Ломитесь в дома? Пытаетесь достать людей?

– Были попытки. Но они всякой растительностью ограничивают нам доступ. Да тебя Петька-то поди проинструктировал!

– Ну, осину оставил. И что?

– Так она заговоренная! У нас тут ведьма своя, если ты ещё не понял.

– А к ведьме у тебя личные счеты, как я погляжу.

– Ну… не без этого.

– Готова сама умереть, чтобы её уничтожить?

– Костя, я давно готова. И давно умерла.

–Важный вопрос. Есть какая-то сила, объединяющая вас? Какая-то вышестоящая сущность?

– Нету, Костик.

– Разве это возможно? У всего на свете есть происхождение. И у вас должно быть что-то…

– Какая-нибудь мать всех тварей? Ты это имеешь в виду?

– Ну, возможно…

– Тогда, это Соня. Она тут начудила.

– Но Соня – человек?

– Сонька-то… живая, да. Сволочь.

– Тамара… а мальчишек осенью две тысячи четвертого… того?

– Да. Мальчиков нету. И чего полезли… темнело уже. Все по домам попрятались. Голод выгнал нас на улицу, и тут такая удача.

– Ужас. Ужас!

– Следить надо за детьми!

– Я тебе то же могу сказать.

– Ладно уже. Это друг твой волнуется? Его товарищи были?

– Откуда ты знаешь? – поразился Костя.

– По крайней мере, теперь он может успокоиться. Нету нигде тех пацанов. Ни рожек, ни ножек. Охота тебе гадости эти перемалывать? Давай сменим тему. Думаешь, я кайфую от того, что такая? Пришла бы я к тебе тогда союзничество предлагать?

– Я понял. Давай сменим тему.

– Ещё вопросы есть?

– Про Надю. Марк её правда пристрелил?

– Не знаю.

– Знаешь.

– Это вопрос не про меня. Ты говорил, что я должна рассказать о себе.

– То есть, на вопрос, кто в деревне такой, как ты, я тоже не получу ответа?

– Нет. И не нужно тебе пока это знать. Ты ведь уже принял решение?

– Да.

– Вот и молодец. У меня тоже к тебе вопрос?

– Давай.

– Живых не жалко?

– Я думал об этом. И так, и сяк. Вроде бы должно быть жалко. Но они сами вцепились в эту деревню. В эту мифическую вечность. Те, кто заслужил спасение, уехали. Достойно доживут до своего часа. Может быть, я потом ужаснусь содеянному. Может быть, я буду ходить с этим камнем на сердце всю оставшуюся жизнь. Может быть, погибну сам. И тогда всё сложится в пазл. Сразу получу то, что заслужил. Не сходя с этого места.

– Ты не погибнешь.

– Почему?

– Не судьба. Иначе бы