Холодная вечность - Ирина Малаховская-Пен

меня, и отец с детства трясся надо мной. Советские войска…». Это был его, Захара, голос. Так он всё записывал? Вот паршивец! Он всё записал, и теперь записи в руках врага. То, что Тамара не враг, не могло уложиться в голове у старика. Тамара нажала на экран ещё раз, и Захар услышал: «Родилась я в 1918 м году. Мать моя умерла от туберкулеза, когда я была ребенком двух лет от роду. Вырастил меня отец. На фронт он ушёл одним из первых в райцентре. И почти сразу погиб. Больше никого у меня не было. На квартиру пришлось пустить эвакуированных. Все пускали. Это приказ. Близкими людьми мы не стали, терпели друг друга. На базар я ходила регулярно: выменивала вещи на еду. Там и встретила Марка…».

– Ну? Понял что-нибудь, пенёк старый?

– Не очень. Почему это у тебя?

– Когда Марк за ним пришел, мы сидели, разговаривали. Я почуяла их, и успела скинуть в рюкзак всё, что Марку нельзя было показывать. Микроскоп, вроде. Ещё какие-то мелочи. И телефон успела схватить. Слава Богу. Ну, вот и принесла сюда. Жду, когда за Соболевым подельник его придет, чтобы выручать. А пришёл ты. Ты за ним?

– Тамара… ты можешь объяснить мне, что всё это значит?

– Не могу. Просто, доверься мне. Не нужно тебе ходить к Марку. Я бы сама попыталась освободить Костю. Но там их двое. С оружием. Пока одного скручивать буду, вдруг нашумлю? Второй услышит и выстрелит в голову. Получится, что всё зря. А вдвоем справимся. Ты отвлекать будешь, или смотреть по сторонам. По обстановке, в общем. А я их оглушу. Или ноги переломаю. Лучше бы позвоночники, конечно. Но убивать нельзя, сам понимаешь.

– Мне трудно тебе довериться, Томка. Прости.

– Как хочешь. Эх. Была у меня надежда на Костю. Но видать так и придется куковать тут до скончания веков. Иди. Смотри только. Марк в курсе, что ты Косте всё рассказал. Ты своего дядю знаешь. И любовницу его знаешь. Иди, иди. Но хорошего не жди от этой встречи.

Захар, который было встал, сел обратно. Долго думал, подперев голову рукой. Чёрт его знает, как быть. Про сделку с Тамарой Соболев ничего не говорил. Но что они разговаривали – это очевидно из телефона. Голос Тамары звучал для Захара даже более узнаваемо, чем его собственный. Она не раскрывает, в чём тут её интерес. Если будет реализован план Б, придуманный Соболевым, Тамара отправится прямиком в ад. Какая сделка? Какая договоренность? Почему она не может объяснить всё нормально? Чтобы у него не осталось сомнений, что, доверяя ей, он поступает правильно. Внезапно Тамара встала, вынесла из комнаты ружьё, странно ухмыляясь.

– Я себя чувствую, как актриса плохого театра.

– Почему? – поинтересовался Захар. Ружьё его особо не напугало. Он понимал, что ей не нужно ружьё, чтобы прикончить человека. Тем более, старика.

– Потому, что несколько дней назад я уже выходила оттуда с этим ружьём. Дежавю. – Тамара присела к столу, держа ружьё в руке, на весу, как пушинку. – Помнишь, Захар, ты меня пристрелить хотел? Прицелился уже? Петька тебе тогда помешал.

– Откуда ты знаешь?! – ошалело выпалил Захар.

– В смысле – откуда? Я там была. Это в меня ты целился. Пожалел… не меня, Петьку.

– Так ты… помнишь?

– Конечно. Как в тумане, потому, что страшный голод сдавливает горло. Но так помню, да.

– Вот я дурак! Я жизнь прожил, уверенный, что вы в том состоянии не помните ничего.

– Это тебя утешало, да, Захарушка? Грело все эти тридцать пять лет? Что ты, когда в папу родного стрелял, он не в себе был, и не понял ничего. Что ты не в думающее существо выстрелил, а в зомби безумного? Так было дело?

Захар вдруг заплакал. Он не плакал, когда спустил курок. Не плакал, когда зарывал тело отца. Не плакал, когда уходил в никуда из Позднего. Не плакал все эти годы, которые прожил затворником. И вот когда его это догнало. Да так, что невозможно сдержать слёзы. И рыдания рвутся из груди.

– Я утешать не умею. – предупредила Тамара. – Но, если надо – поплачь.

Когда Захар вдоволь нарыдался, он вспомнил про ружьё. Кажется, она хотела что-то сказать, а он вдруг разнылся, как баба. Захар вытер слёзы, и поднял глаза на Тамару, готовый слушать. Она спокойно продолжила:

– Ты можешь застрелить меня сейчас. Сегодня никто не помешает. А я благодарна тебе буду. Потом ты пойдёшь к Марку, и будешь действовать на своё усмотрение.

– Или?

– Или делаем по-моему. Ждём вечера и вытаскиваем Костю. Только, я вас прошу… когда мы его спасем, – не откладывайте, что задумали. Если Марк узнает, что я помогла – может пристрелить. Наконец-то. Я только рада буду. Но вы тогда не справитесь. Ты же знаешь, что мы не спим?

– Нет.

– А Костя знает. Такие, как я, не спят в этой деревне. И если я не дождусь вас, сгину раньше – даже не пытайтесь ничего. Умрете страшной смертью. И застрянете тут. Ты понял, Захар?

– Я понял. Но ты уверена, что мы справимся?

– Вдвоем справимся. Причем постараемся сделать всё так, чтобы меня там не видели. Охраняют его люди. Один спит, думаю, второй дежурит. Вот Марк дурак всё-таки, скажи? Догадался бы кого из наших поставить – круглые сутки охраняли бы.

– Том, а много тут теперь ваших?

– Немного. Пятеро всего.

– Немного… а кто?

– Да зачем оно тебе?

– Хоть знать буду, кого я по делу на тот свет отправлю. А кого грехом на душу возьму.

– Ой, ну это вы с Костей между собой обсудите. Про грехи. А я считаю так: он сделал всё, что мог. Из деревни уезжать никто не хочет. Ну, и поделом, значит.

– Умирать за то, что уезжать не хочешь? Справедливо, ты думаешь?

– Они давно мертвы. Внутри. Тут всё застыло. – Тамара помолчала. –А вообще, мне всё равно, Захар. Мне главное, что я освобожусь от этого плена.

– А если есть ад? И ты попадешь туда?

– Ад хуже вечной жизни с небьющимся сердцем? С застывшей кровью? Когда ты не знаешь, что такое боль, и тебе на всё наплевать? Когда не чувствуешь вкуса еды и питья? Не можешь спать, а два раза в год заживо съедаешь любого, кто попадётся на пути? Когда даже поговорить не с кем? И все боятся тебя и шарахаются? Ад хуже этого? Ну, не знаю…

Надя попробовала несколько раз прикоснуться к решетке над своей головой, и обожгла руку. Марк, сволочь, что-то насыпал сверху. Какую-то шайтан-траву.