Эмигрантские дневники. 1938 – 1955 - Бертольд Брехт

чего сначала выигрывает трактирщик: окрестные жители приходят к нему (из-за его патриотизма), но затем отворачиваются от симоны, когда оказывается, что патриотизм перестал окупаться. ему невозможно объяснить, что доходы трактира не годятся как мотив для патриотизма трактирщика, в итоге мне приходится поставить ультиматум, однако спор многое проясняет и приносит много пользы, и на второй неделе Фейхтвангер] уже вполне мирно соглашается, когда я предлагаю сделать симону ребенком – главным образом потому, что я не в состоянии обосновать ее патриотизм.

2.12.42

общий сюжет пьесы ясен, две трети структуры готовы, но я пока не могу написать ни одну фразу симоны. психологический подход ф[ейхтвангера] мне ни к чему, мне не это нужно, мне нужны элементы стиля, литературные интонации, это должны быть романские звуки, высокоразвитая речь, со структурой, которой можно наслаждаться; это питает инстинктивную потребность в показном действии, которая в театре заменяет стремление к этнографической точности. что касается фигуры симоны, мне смутно думается, что в ее детскость нужно добавить эффект остранения, возникающий, например, из того, что тринадцатилетнюю девочку раньше времени вынуждают работать и заставляют выполнять взрослые обязанности, в том числе говорить, думать и вести себя как взрослый человек; тогда детскость оказывается болезненной неадекватностью, беспомощностью того, кто на самом деле еще долго будет нуждаться в помощи, она носит, так сказать, слишком длинные для нее юбки взрослой горничной.

2.12.42

большое открытие: здесь необходимо принимать витамины в форме таблеток, я уже отчетливо замечал, как плохо работает мой мозг, как быстро я утомляюсь, какое у меня плохое настроение и т. д. пять дней приема витаминов – и я в порядке, какое яркое доказательство социального происхождения пролетарской «неспособности к мышлению»!

7.12.42

ужинаем у гомолки, сидя у камина и глядя на осенние сады и нефтяные вышки на горизонте, и сочиняем пьесу, основанную на замечании, что в Мексике религиозная практика фактически незаконна, из чего мы конструируем огромный черный рынок религии, в темных переулках контрабандисты шепчут на ухо прохожим: «исповедаться не желаете?», распятия провозят контрабандой под видом автоматов, районы поделены между бутлегерами, ведущими ожесточенные междоусобные бои. самого преуспевающего удается поймать только на мошенничестве с подоходным налогом, в его доме нет никаких признаков религиозности, представители высших классов страдают ужасно, они не в состоянии обойтись без привычной дозы религии и т. д.[315]

8.12.42

у нас есть конструкция, и я начинаю писать вторую реальную сцену[316], потому что она, похоже, самая сложная.

сложность в том, что я пишу, не имея представления о главной роли, о симоне. первоначально я видел ее несколько неуклюжей, недоразвитой, заторможенной персоной, потом мы решили, что практичнее сделать ее ребенком, и вот теперь у меня только голые функции и никаких индивидуальных противовесов, может быть, лучше все же было бы сделать разгневанную?

10.12.42

с большим удовольствием прочитал книгу Троцкого о Ленине, вышедшую в 24 году, прекрасно, как ленин показывает молодому человеку «их» Вестминстер, и так же он говорит о немецкой артиллерии, французской авиации, о богатстве информации times, всегда как о чем-то, что «они» понимают, достигли, создали.

«"идете на компромисс?" – спрашивал ленин, всверливаясь глазами, я отвечал, что мы пустили в газеты успокоительное сообщение нарочно, что это лишь военная хитрость в момент открытия генерального боя. "вот это хо-ро-о-шо-о-о, – нараспев, весело, с подъемом проговорил ленин и стал шагать по комнате, возбужденно потирая руки. – это оч-чень хорошо!“ военную хитрость ильич любил вообще, обмануть врага, оставить его в дураках – разве это не самое разлюбезное дело!» далее трагический отрывок: «однажды, в очень тяжелые часы 1918 года Владимир ильич мне рассказывал: – сегодня у меня была делегация рабочих, и вот один из них на мои слова отвечает: видно и вы, товарищ ленин, берете сторону капиталистов. знаете, это в первый раз я услышал такие слова, я, сознаюсь, даже растерялся, не зная, что ответить, если это не злостный тип, не меньшевик, то это – тревожный симптом»[317].

11.12.42

в газетах пишут, что иериг[318] стал интендантом hofburgthea-ter. для эмигрантов, конечно, это означает «нацистский интендант». однако прошло уже 10 лет, весь народ, втянутый в гигантскую войну мразью у власти, переживает эту фазу как любую другую, и различий между нацистскими пекарями и нацистскими интендантами, наверное, меньше, чем у нас предполагают, булочки безобиднее, чем пьески йоста[319], а значит, профессия театрального деятеля опаснее, в любом случае, я не чувствую ничего похожего на шок. терпеть не могу все-одним-миром-мазаны-суждений, предположу, что такие люди, как иеринг – если уж говорить в духе все-одним-миром-мазаны, – не главные враги, приговор должен быть вынесен изнутри.

12.12.42

Фейхтвангер пообещал эмилю людвигу эссе об овидии для книги изгнанников об изгнанниках, и, несмотря на мое возражение, что он пишет для э[миля] людвига, желающего, чтобы немецкий народ на протяжении десятилетий находился на перевоспитании у американцев, ф[ейхтвангер] не решается проявить характер и нарушить обещание, кроме того, он обнаружил, что овидий попал в изгнание по ошибке.

13.12.42

песня к фильму верьте людям:

брат, пришло время,

брат, будь готов

немедленно передать невидимый флаг!

и при смерти сохранишь ты волю свою —

не сдашься, товарищ, в кровавом бою.

сегодня ты раб, тебя всякий побьет,

но помни: последняя битва грядет.

но помни: последняя битва грядет.

брат, пришло время,

брат, будь готов

немедленно передать невидимый флаг!

ничто не вечно в мире земном:

действуй законом иль кулаком.

сегодня ты раб, тебя всякий побьет,

но помни: последняя битва грядет.

но помни: последняя битва грядет.

она написана на мелодию песни ки (эйслера)[320], и я ее записываю, потому что иначе она вряд ли будет записана.

17.12.42

как создаются киноэффекты: ланг нанимает «высокооплачиваемого» автора хитов для перевода вышеуказанной песни, который за 500$ тут же создает невероятное дерьмо, имеющиеся строки ланг соединяет со строками, написанными уэксли, где речь идет об invisible torch [невидимом факеле], который следует передать дальше, замечания, что невидимые лампочки не очень киногеничны, отклика не находят, реальный эффект (в небольших масштабах) создается нагромождением ерунды, песню теперь должны писать в лагере заложников, пишет ее один из рабочих, а затем читает известному поэту, поэт коротко задумывается, не стоит ли исправить «невидимый факел» на «невидимое знамя», но потом решает, что все, как есть, хорошо, адекватно и подлинно,