Писатель из 8 "В" - Михаил Востриков

Он поёжился от вечернего ветерка и плотнее запахнул пальто — у него завтра с утра была плановая коллегия в Союзе писателей. Нельзя болеть!

Сколько он в жизни повидал в прямом смысле ненормальных авторов… Ведь литература, особенно фантастическая, запросто может снести башку. Вот так сочиняют-сочиняют и перегреваются, пробки не выдерживают. Так и появляются «безумные фантасты». Погружаются в фантастические миры, альтернативные реальности, искажение времени, иные формы разума и прочее… а вынырнуть уже не могут. У буржуев — Филип Дик, Эдгар По, Джонотан Свифт, Говард Лавкравт… и наши, бывает — Николай Гоголь, Андрей Платонов, Михаил Зощенко, Александр Фадеев, Даниил Андреев, Велимир Хлебников. Психические расстройства, как здрасте вам! Ну и всё им сопутствующее — глюки, бред, депрессуха, алкашка, суицид, бр-р…

Никульковский одёрнул себя: не дело это — вешать ярлыки. В редакции и так хватало разговоров про «неудобных» авторов, а ему меньше всего хотелось, чтобы его слова кто-то переиначил и донёс на него. Да и Антон был не из тех, кто ищет неприятностей — просто слишком много читал, слишком много думал и слишком мало жил обычной жизнью.

Писательство, критика и литературоведение

— Антон, может ты и мне тогда о своих творческих планах поведаешь? Я конечно не такой крупный специалист в области литературы, как товарищ капитан, но кое что в этом всё же понимаю.

— Майор!

— Что майор?

— Семенихин, майор уже. Ему за поимку этих американских шпионов-убийц майора присвоили.

— Час от часу не легче… — пробормотал Никульковский. — Ну и всё же?

В голове у него мелькнуло:

«Вот ведь беда — мальчишка и сам не понимает, как легко разговоры с чекистами могут обернуться против. И против него, и против редакции».

Но вслух он этого не сказал — не хотел пугать Антона, а может, и себя.

— Ну если с фэнтази всё… — начал говорить Антон, — То хочу серьёзной прозой, критикой и литературоведением заняться. А после десятого рвану в Москву, в Литинститут имени Горького, на писателя учиться. Вот и все планы.

— Похвально! Только вот не учат в Литинституте на писателей. Впрочем, как и на поэтов. Ремеслу, да, учат, но не более. Ему везде учат, на любом филфаке, у нас в пединституте, и в госуниверситете, не обязательно за этим в Москву ехать. Редакторы, корректоры, организаторы литпроцесса, переводчики — вот профессии оттуда, литработники называются. Но всё остальное — это талант, он же дар. От кого он и зачем, думай сам. Но точно, не сам по себе.

— У тебя, дорогой мой, дар сочинительства есть. Причём отмерили его тебе полной мерой, с горкой, даже удивительно, первый раз такое вижу. Фантазия у тебя просто безграничная, внимательность к деталям, опять же, хороший русский язык, общая начитанность, литературный слух. Но всего этого, для написания настоящего романа мало. Нужен личный жизненный опыт, который даже очень талантливый книжный мальчик из благополучной семьи в невоюющей стране получить может только по мере взросления, вне родительской семьи.

Он взглянул на Антона, понимает ли? Тот кивнул головой. И главред продолжил:

— Служба в армии, студенчество, первая, несчастная и неразделённая любовь, предательство друзей, работа в профессии, физические и психологические травмы, переживания, одиночество, ошибки — вот это всё! Ведь писатель всегда пишет о себе, а тебе пока ещё писать, уж прости, не о чем. Только фантазировать, что у тебя, кстати, неплохо получается.

Здесь Антон почувствовал, как профессор Архипов и Экола «Кобра» Бести в его лице взвыли от негодования, но вслух спросил другое:

— А критика и литературоведение?

Никульковский подумал и сказал…

— Как я тебя вижу, Антон, литературоведение, это не твоё. Оно, как и любая серьёзная наука имеет свою узкую аудиторию, свою терминологию, методологию и, главное, свою цель — наука ради науки. С твоим творческим складом ума, вряд ли ты захочешь полжизни изучать одно-единственное стихотворение Пушкина, что бы потом спорить на научных конференциях с себе подобными о его мотивах, оппозициях, композиции, кульминации, дискурсе лексики и так далее.

Антон кивнул и главред продолжил:

— С критикой дело обстоит ещё хуже, поэтому приличного критика сейчас отыскать очень сложно — вымирающая профессия. Ведь критику нужно убедительно рассказать читателям, почему то или иное произведение хорошее или плохое. Представляешь, какие для этого нужно иметь авторитет и знания, чтобы тебе поверили? Вот именно — как у неистового Виссариона Белинского!

— Сейчас полно критиков-халтурщиков. Это в основном, бесталанные несостоявшиеся писатели, которым по-другому кусок хлеба не заработать. Пишут рецензии на заказ, за деньги, как положительные, так и отрицательные. Или пишут не о произведениях, а, например, кто из великих с другим великим поссорился… Как будто они тоже великие, чтобы вообще судить об этом. Таких много, плюнь, обязательно в критика попадёшь.

— Но самое тяжёлое в их профессии — очень трудно… почти невозможно, угадать, какой из критикуемых ими писателей выплывет вместе с ним, критиком, в будущее, а какой нет, и его через год-два забудут. Заглянуть лет на пятьдесят вперед! Это, согласись, своего рода пророчество, волшебство. Вот и халтурят, жить-то надо.

— А мой Барков и Офени, это критика? — спросил Антон.

— Нет конечно, это беллетристика. Своеобразная, да. Ты же всё это придумал и герои у тебя заранее тобой любимые. Ни почему, такими ты их назначил. Какая же это критика⁈

— И что же мне делать?

— Да ничего особенного! Живи как живёшь — учись, пробуй, дерзи, экспериментируй, решение, кем быть в литературе, само придёт. А насчёт Москвы сто раз подумай. Лучше уж первый парень на деревне! А членом Союза писателей СССР ты и у нас станешь, через Новосибирское отделение. И я и Евгений Васильевич, уверен, поможем. Только вот без этих историй про ЦРУ, ладно? Мне же одной жалобы в партком хватит, чтобы весь тираж под нож пустили.

Полёты во времени и пространстве

Дома Антон закрылся у себя в комнате и хорошенько подумал над сказанным главредом. Со всем он был согласен, кроме одного. Это было как раз проще простого, узнать какие новосибирские авторы конца семидесятых будут популярны в городе через пятьдесят лет. Надо просто слетать в то время и зайти в книжный магазин, посмотреть. Вдруг его книги там тоже есть⁈

И он тут же потянулся за своим школьным портфелем, в подкладке которого благополучно пребывал спрятанным его межвременной портал — одноразовая зажигалка «Lotus» из второй жизни, которую он так и не