Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

Русскому правительству, по его мнению, следовало проявлять строгость по отношению к преступникам, быть снисходительным по отношению к заблудшим и в то же время неустанно стремиться «устранять настоящие беды». Чтобы предотвратить недовольство, правительство должно, писал Шёлер, открыто объяснить нации, что невозможно изменить в сложившихся обстоятельствах, а что можно изменить лишь постепенно, то есть от властей требовалось разработать и представить перспективную программу реформ. С другой стороны, считал он, подозрение в мятеже не должно падать на всю нацию в целом802. Оба донесения в совокупности представляют собой обстоятельный анализ причин восстания декабристов, включающий факторы внутренней и внешней политики. Вопросы комплексных реформ, религиозности и образования занимали в нем видное место.

А. фон Рентцель. Царь Николай I и принц Вильгельм Прусский в экипаже на Унтер-ден-Линден перед зданием Новой Караульни. © Berlin, Staatliche Schlösser und Gärten, Verwaltung, Schloss Charlottenburg

Тот факт, что прусский посланник при царском дворе аргументировал свою позицию, ориентируясь на внутреннюю точку зрения Российской империи, отражал специфику исторического момента. Действительно, контакты между Петербургом и Берлином, особенно зимой 1826 года, были весьма тесными, ведь связывавшая оба двора плотная сеть дипломатических отношений опиралась на династический брак Николая I с прусской принцессой Шарлоттой, принявшей после перехода в православие имя Александры Федоровны. Так, спустя две недели после подавления восстания декабристов принц Вильгельм Прусский отправился в российскую столицу, чтобы присутствовать на похоронах Александра I803. Как следует из письменных рекомендаций, разъяснявших дипломатические задачи, возложенные на принца, он должен был «понять по откровенным высказываниям императора в ближайшем окружении, по его суждениям о людях и обстоятельствах, какой курс может принять политика России и в какой степени она сохранит, укрепит или утратит свое политическое значение и моральный авторитет в отношениях между европейскими государствами»804. В Пруссии внимательно следили за первыми шагами царя, придавая им важное значение для дальнейшего развития России и Европы. Между тем молодой принц оказался несколько не подготовлен к впечатлениям от России; без сторонней помощи ему было трудно понять смысл услышанного, и поэтому он запросил в Берлине информацию о «революционных происках», уже имевших место в Германии. Так завязалась его переписка с бывшим министром полиции Пруссии Вильгельмом Людвигом фон Сайн-Витгенштейном, который изложил принцу свою точку зрения в письмах от 5 и 12 февраля 1826 года:

Я представляю Вашему королевскому Высочеству во всеподданнейшем приложении документально подтвержденный обзор революционных объединений и интриг в Германии до 1819 г. С учетом тенденции развития событий в России там должно содержаться немало интересного, хотя в нем и не упоминается ни один русский подданный. Во всяком случае, среди наших соотечественников также хватало побуждений готовить акции, подобные тем, что мы видели в России: не хватало лишь повода для выплеска недовольства805.

Передавая сведения принцу, Фридрих Вильгельм III выразил пожелание, чтобы по крайней мере некоторые из писем Витгенштейна были представлены принцем Николаю I с целью проинформировать последнего о ходе полицейских розыскных мероприятий в Германии806. Данное обстоятельство можно расценивать как свидетельство того, что в вопросах внутренней безопасности в связи с восстанием декабристов имел место трансфер знаний из Пруссии в Россию. И хотя неизвестно, как отреагировал на выводы Сайн-Витгенштейна ознакомленный с ними Николай I, принцу Вильгельму они помогли в восприятии услышанного в Петербурге. В письме от 8 (20) февраля 1826 года он прямо поблагодарил Сайн-Витгенштейна за присланные материалы:

Поскольку меня никогда не посвящали в государственные тайны, я, естественно, не мог быть в курсе демагогических происков <…>. Притом я очень рад, что сделал это признание, потому что я многое узнал теперь, что знать мне здесь в данный момент крайне примечательно, полезно и необходимо807.

Как вспоминал впоследствии сопровождавший Вильгельма в Петербурге адъютант Людвиг Фридрих Леопольд фон Герлах, 26 февраля (н. ст.) принц Вильгельм рассказал ему о письме Сайн-Витгенштейна, «которое убедило его в существовании и в нашем отечестве объединения, направленного на истребление правящих семей и введение республиканских установлений». Герлах воспринял это известие скорее скептически и решил «путем тщательного размышления подготовиться, чтобы иметь возможность что-нибудь сказать об этом принцу, исходя из собственного представления»808. Впрочем, о том, сумел ли он осуществить задуманное, источники умалчивают.

Маловероятно, что в обычных условиях письма Сайн-Витгенштейна и тем более служебные донесения Фридриха фон Шёлера в Берлин стали бы в подробностях известны Николаю Павловичу. Однако не исключено, что в специфической ситуации зимы 1826 года царь был хорошо знаком с соображениями прусского посланника в Санкт-Петербурге, тем более что принц Вильгельм, находившийся на месте, постоянно консультировался с Шёлером. При этом обсуждение причин восстания и заимствование идей могли происходить в обоих направлениях. Как бы то ни было, некоторые высказывания царя поразительным образом схожи с рассуждениями посланника: это относится как к речи Николая I, произнесенной им через несколько дней после подавления восстания перед собравшимся в Зимнем дворце дипломатическим корпусом809, так и к двум его указам – манифесту 19 декабря 1825 года по случаю мятежа в Петербурге и манифесту 13 июля 1826 года, последовавшему за приведением в исполнение судебного приговора декабристам и содержавшему официальную трактовку события810. Император приписал восстание не «просвещению ума», а его «праздности», ибо именно она, по его словам, привела к таким катастрофическим последствиям, как «роскошь полупознаний», обусловленная чтением ложных текстов и дурным воспитанием. И в первую очередь под подозрением оказалось восприятие «иноземных идей»811. Как с точки зрения Николая Павловича, так и по мнению прусских наблюдателей, недостаточное просвещение народа являлось важным фактором для понимания причин, приведших к восстанию декабристов.

Несмотря на бросающуюся в глаза суровость официальных заявлений, не следует упускать из виду, что просветительский посыл не был отброшен. Хотя в подчеркивании необходимости отечественного воспитания можно усмотреть привкус патриотического высокомерия, в конечном итоге в основе лежала убежденность, что большинство русских подданных еще не созрело для того, чтобы разумно и самостоятельно пользоваться политической свободой, и, следовательно, что ее еще предстояло привить народу под надзором государства. Следуя парадигме догоняющего развития, Николай I разделял мнение о том, что Россия идет по тому же пути, что и западные страны, и что пропускать отдельные этапы этого развития невозможно. В связи с этим в качестве приоритетных проблем правительство назвало засилье иностранцев в сфере народного просвещения, неэффективность церкви и разрыв между монархом, с одной стороны, и дворянством как опорой государства – с другой812. Таким образом, речь шла о тех же проблемах, которых касался в своих донесениях и прусский посланник. Налицо схожая констатация актуальных угроз.

В донесении фон Шёлера примечательно не в последнюю очередь то, что его аргументация следует логике существующей системы: оценка ситуации была им дана исходя из внутриполитических реалий Российской империи. При этом он не подвергал сомнению единство монархических христианских государств в том виде, в каком оно было установлено Священным союзом. Хотя поставленный им диагноз кризиса в целом соответствовал принятому представлению о существующих в этих государствах нестроениях, составитель донесения указал и на конкретные причины восстания, отличавшиеся от названных в царских манифестах. Вместе с тем предложенные посланником решения и средства также не обязательно во всем соответствовали тем, которые собиралось использовать русское правительство. Важно, однако, отметить следующее: фон Шёлер разделял мнение о том, что воспитание и образование может быть не только хорошим или дурным, но и правильным или ложным, а значит, и то и другое имеет непосредственное отношение к вопросам общественной безопасности. Этот пример хорошо иллюстрирует растущую политизацию вопросов образования. Хотя организация народного образования