Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

Уваров не мог претендовать на абсолютность этих положений, а его аргументы имели ситуативный и отчасти оппортунистический характер. Поэтому, по мнению Зорина, в других исторических и политических реалиях может оказаться, что эти «аксиомы» легко заменяются другими. Наконец, понятие «народность» было введено самим Уваровым, который, однако, дал ему в своей записке лишь расплывчатое определение, так что смыслом оно наполняется прежде всего через связь с первыми двумя понятиями. В результате, как констатировал Зорин, аргументация зацикливается, и претензия данной формулы на вневременную истинность сводится на нет: по его мнению, эта формула не подходит для обоснования какого-либо особого пути России.

Однако против такого толкования есть два возражения. Во-первых, оно не полностью раскрывает историко-культурный контекст данной формулы с точки зрения истории идей. Зорин выявил источники главным образом внешнего влияния, особенно немецкого, но гораздо меньше внимания уделил преемственному развитию соответствующих идей в самой России. Между тем современные исследователи неоднократно указывали на предшественников Уварова, еще до него приписывавших упомянутым принципам государственную значимость. Уваров следовал традиции, начатой Н. М. Карамзиным и А. С. Шишковым и продолженной в том числе Магницким и декабристами839, поэтому в научной литературе его нередко упрекают в том, что он просто взял имеющиеся идеологические элементы и составил из них емкую формулу840.

Во-вторых, подход Зорина к истолкованию данной формулы уделяет недостаточное внимание событийно-историческому контексту. Беседа на придворном балу, в ходе которого будущий министр узнал о своем назначении, имела прямое отношение к предстоящей ревизии Московского университета, которую Уварову было поручено провести осенью 1832 года в связи с обнаруженной там тайной организацией студентов841. Учитывая эти обстоятельства, данную формулу можно также понять как полученную от царя своего рода служебную инструкцию, которая, с одной стороны, имела ситуативный характер, а с другой – задавала направление будущей деятельности ведомства, поскольку министерству Уварова вменялось служить «орудием» (l’instrument) исполнения высочайшей воли. При этом и Уваров, и царь, похоже, считали, что запланированные меры, возможно, уже запоздали. В автобиографической записке Уварова говорится следующее:

Я добавил, что чем более я убеждался в величии программы, которую он (император Николай I. — И. И.) собирался мне дать, тем более я должен был со всей откровенностью адресовать ему следующий вопрос: не слишком ли поздно? <…> Немного подумав, он сказал: «Хоть я и не могу дать Вам обнадеживающего ответа, я не могу не сказать Вам одно: та попытка, в которой я хотел бы, чтобы Вы стали моим орудием, тем более серьезна, что она будет решающей <…> и последней»842.

В свете того, какой активной деятельностью было ознаменовано начало царствования Николая I, эти слова имели отнюдь не риторический характер. Реформа системы воспитания и народного образования назрела еще при его предшественнике. Комитет для составления Общего устава для всех учебных заведений, учрежденный 11 декабря 1824 года по инициативе министра народного просвещения А. С. Шишкова, продолжил свою деятельность при Николае I, пусть и под другим названием – «Комитет устройства учебных заведений»843. Комитет стал первым рабочим органом, созданным Николаем I вскоре после восшествия на престол – 14 мая 1826 года844. Уже один этот факт наглядно показывает, какое значение царь придавал вопросам образования. Главная задача ведомства осталась практически неизменной: унификация народного образования и сокращение числа частных школ. Однако самой важной по-прежнему представлялась необходимость более последовательного наблюдения за народным просвещением в целом.

Как известно, вопросами воспитания Николай занимался не только как государь, но и как отец семейства; ему важно было определить принципы, которые должны были лечь в основу воспитания наследника престола. Согласно собственным словам царя, воспитать «человека» ему было важнее, чем воспитать «государя» («Я хочу воспитать в моем сыне человека, прежде чем сделать из него государя»)845. Вполне вероятно, что педагогические взгляды царя сначала сформировались и были опробованы в августейшей семье и лишь потом были перенесены на подданных в соответствии с патриархальным пониманием монархической власти, свойственным Николаю Павловичу. В этом отношении весьма показательно письмо законоучителя и духовного наставника протоиерея Герасима Павского, с которым тот обратился к девятилетнему наследнику престола по случаю праздника Пасхи 1827 года. Объясняя широко распространенный у русских обычай красить яйца, он говорит о детской стадии развития русского народа; при этом между строк читается мысль о том, что долг монарха – принять меры для его воспитания846.

Уже весной 1826 года наставником наследника престола, великого князя Александра Николаевича, царская семья назначила поэта В. А. Жуковского. В основе его подхода к «нравственному воспитанию» лежали идеи Руссо и Песталоцци; они были включены в «План учения», приведенный Жуковским в соответствие с идеями царя и представленный ему осенью 1826 года847. Немалый интерес в этой связи представляет также переписка Жуковского с царицей Александрой Федоровной во время его путешествия по Европе в 1826–1827 годах848. В своем письме от 2 (14) октября 1826 года, например, Жуковский подчеркивал, что великий князь

легко бы мог усвоить себе некоторые незрелые понятия о величии, которые, как несвоевременные, могут вредить развитию свойств исключительно человеческих, самых драгоценных, единственных, которые составляют истинное достоинство человека и должны быть сохранены в целости. Воспитание должно возвысить Его до предстоящего Ему величия; но это будет возможно лишь тогда, когда Он будет в состоянии понять, что это величие, чтобы не быть призрачным, должно казаться ему не правом Его, а долгом, священною религией, великими узами, приковывающими человека, подобно Прометею, к высокой скале, откуда он может ближе созерцать свод небесный, но где также существует и коршун-мститель, готовый растерзать того, кто дерзнет посягнуть на права небесные!849

Основополагающими принципами концепции воспитания Жуковского были долг и добродетель, в которых следовало упражняться, неустанно творя добрые дела. Данная концепция соразмерялась с задатками и наклонностями воспитанника850. В качестве вспомогательного средства в воспитательную практику были введены различные элементы надзора и самоконтроля, обязывавшие, например, воспитателя составлять письменные отчеты, а воспитанника – регулярно вести дневник. Из принципов, положенных в основу воспитания наследника престола, видно, что нравственное наставление значило для Николая I не меньше (если не больше), чем развитие интеллекта и изучение наук. Следовательно, принципы эти оказываются вполне применимы и к подходу, которого Николай I придерживался в вопросах народного просвещения.

В проектах реформы народного образования, некоторые из которых начали разрабатываться еще при Александре I, но оказались представлены только его преемнику, были описаны направление и порядок проведения необходимых мероприятий. Сюда же относится и докладная записка А. С. Пушкина «О народном воспитании», которую ему пришлось написать осенью 1826 года по личному распоряжению Николая I после аудиенции у царя в Москве851. Эти ранние проекты содержали трехчленную формулу, имевшую поразительное сходство с формулой Уварова. Только вместо «народности» в них использовалось понятие «нравственность»852. Ввиду наличия очевидных параллелей представляется логичным переосмыслить семантику уваровского понятия «народность». В самом деле, не исключено, что «нравственность» – этот столь важный для царя элемент внутренней безопасности – была включена в формулу по инициативе государя, тем более что Уваров, пересказывая свою беседу с Николаем I на придворном балу, также прямо указывал на то, что основания реформы (certaines bases fondamentales) были согласованы с царем853. В таком случае будет уместно рассматривать «народность» – вопреки утверждению А. Л. Зорина – не как проекцию первых двух элементов триады, а как неустоявшееся понятие, обращенное в будущее, то есть как понятие, имеющее упреждающий характер. Иначе говоря, налицо «понятие, создающее опыт» (если использовать несколько громоздкий термин Райнхарта Козеллека Erfahrungsstiftungsbegriff).