Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

осведомленность об идущих в Пруссии реформах; Сперанский попросил его получить подготовленный Вильгельмом фон Гумбольдтом786 и представленный королю план мероприятий в области народного просвещения и отправить его императору в Петербург для ознакомления:

Концепция реформы народного образования, представленная господином Гумбольдтом королю, получила крайне положительные отзывы в различных публикациях. Репутация автора, [глубина, основательность и высокое благородство его идей (зачеркнуто в оригинале. – И. И.)] не оставляют сомнений в верности этих утверждений787.

Поводом для данной просьбы послужило намерение Александра I реформировать систему образования в России и его стремление ознакомиться с опытом других правительств в этой области. Какой именно план реформы имелся в виду Сперанским и можно ли его было вообще получить, пока выяснить не удалось.

Материалы данной переписки интересны не в последнюю очередь тем, что служат подтверждением знакомства Сперанского с деятельностью Гумбольдта и высокой оценки положенных в ее основу идей. Однако исследователи обычно приписывают правовым и государственным взглядам Сперанского ориентацию на английские и французские (например, «Code civil» Наполеона) образцы. Это можно объяснить, в частности, тем, что на ранней стадии своей работы Сперанский еще не владел немецким языком788. В период, предшествовавший вторжению Наполеона в Россию, Сперанский активно занимался широким кругом самых разных вопросов, затрагивавших в том числе сферу народного образования. Результатом стали как общие соображения о том, какой вклад должна внести просвещенная система образования в формирование «истинной монархии»789, так и ориентированные на административную практику докладные записки, объединявшие вопросы народного образования и государственной службы790. Документальных свидетельств о том, опирался ли Сперанский в том числе на немецкие образцы, нет, но само по себе это вполне вероятно, так как многие из его сотрудников были немцами или владели немецким языком и Сперанский имел возможность познакомиться с важнейшими текстами в переводах.

Достойна внимания и отложившаяся в том же архивном деле анонимная записка под названием «Общие рассуждения о народном образовании» («Réflexions générales sur l’Instruction publique»), составленная неустановленным лицом из окружения Сперанского и содержащая ряд важных идей по организации народного просвещения791. В ее основу легла мысль, что успех образовательных мер зависит прежде всего от тщательного надзора со стороны государства, особенно в тех странах, где «просвещение» было понятием новым или неопределенным, как в России. Поэтому, как говорилось в записке, правительство должно взять на себя ту же функцию по отношению к народу, что и отец по отношению к своей семье792. Без такой опеки, согласно записке, учащиеся будут подвержены лени и заблуждениям, что чревато полупознаниями. Последнее гораздо хуже совершенного невежества – полупознания не допускают сомнений и бесплодны. А это влечет за собой риск того, что государству не будет хватать дельных служащих во всех областях управления. Поэтому автор записки призывал к тому, чтобы направление, цели и пределы народного образования для отдельных групп населения (classes) устанавливались государством.

Может показаться удивительным, что эта докладная записка отложилась в одном архивном деле вместе с письмом, отсылавшим читателя к реализованным реформаторским идеям Гумбольдта, поскольку ее утилитаризм и патриархально-авторитарный стиль, казалось бы, противоречат программе прусских преобразований, направленных на целостное развитие личности человека793. Но гуманистическое образование в записке не отвергалось само по себе, а критиковалось лишь в связи с опасениями, что, будучи предоставленным воле случая, такое образование может свести на нет пользу, которую призван принести каждый человек. Поэтому записка выдвигала требование надзора и руководства со стороны государства, оправдывая это требование местными условиями, то есть более низким уровнем просвещения в России.

Истоки такого аргумента можно найти в философских рассуждениях XVIII века, согласно которым функция правителя в соответствии с принципом полезности заключалась в содействии распространению Просвещения у себя в стране794. Наконец, следует иметь в виду, что в требовании поднять уровень народного образования и в то же время усилить надзор (surveillance) не было ничего необычного для рассматриваемой эпохи. Фредерик-Сезар Лагарп, известный своими либеральными взглядами, требовал того же от Александра I еще в 1801 году795. По его мнению, надзор был необходим в силу более низкого уровня развития России, требовавшего иной подход, чем, например, во Франции или Германии. Вместе с тем данный дискурс в первом десятилетии XIX века еще не имел последствий для политики безопасности. Различие проводилось лишь между знаниями, «полупознаниями» и невежеством, критерием чего являлась приносимая индивидом государству польза, а не между правильным, ложным или даже опасным просвещением796.

Восстание декабристов – предупреждение о грозящей опасности

Спустя пятнадцать лет после упомянутого письма Сперанского 14 декабря 1825 года в российской столице произошло военное выступление, действующей силой которого стали гвардейские полки, протестовавшие против восшествия на престол Николая I. В конце января 1826 года прусский посол в Петербурге Фридрих фон Шёлер размышлял о причинах, которые привели к неудавшемуся восстанию797. Фон Шёлер представлял с начала 1816 года короля Фридриха Вильгельма III при петербургском дворе и, следовательно, был хорошо осведомленным наблюдателем798. В самом начале своего донесения он отмечал, что в государственных делах неуместны обе крайности: как самонадеянное представление о том, что страна может восполнить свое (условное) отставание в развитии, поспешно переняв иностранные «институты и порядки», так и заведомо ложная установка, что в сложившемся положении вещей вовсе ничего менять не следует. Что же касается причин восстания декабристов, он объяснял их спецификой российской ситуации, усматривая главную беду в глубокой пропасти между царской семьей и высшим дворянством. Последнее, по мнению Шёлера, теряло свои привилегии и уровень благосостояния. В результате некоторые дворяне настолько радикализировались, что для защиты своих прав пошли бы даже на цареубийство, тем более что в прошлом в России не карали сурово за убийство венценосных особ. Это был явный намек на те обстоятельства, при которых взошли на престол Екатерина II и Александр I. Восстановление прав дворянства, по мнению Шёлера, должно было положить начало примирению и предшествовать освобождению крестьян. Таким образом, ответственность за восстание он в значительной степени возлагал на политические промахи русского правительства.

В то же время прусский посланник указал и на другие общественные предохранительные механизмы (например, религиозность), которые оказались несостоятельными и не остановили декабристов. Объяснение этому он искал в недостаточном религиозном воспитании подданных, и не в последнюю очередь – в низкой образованности православного духовенства. Ведь выполнять охранительную функцию в государстве, по его мнению, религии мешала не православная вера как таковая, а недостаточно компетентное духовенство. Вместе с тем фон Шёлер дал негативную оценку и российской системе народного просвещения в целом, поскольку преподавание общеобразовательных предметов было организовано в основном частным образом и велось «людьми, которые почти без исключения являются иностранцами и исповедуют иную веру и которые – будучи в большинстве своем отобранными без всякого тщания и предосторожности – сами не обладают никакими основательными познаниями»; кроме того, продолжал посланник, многие русские черпали почти все свои познания из знакомства с новейшей (в основном французской) литературой, в то время как в университетах училось менее 1% от общего числа населения799. Таким образом, дела народного просвещения обстояли в России, по мнению фон Шёлера, не лучшим образом.

В последующем донесении, написанном месяц спустя, фон Шёлер отметил, что решений, способных дать немедленный эффект, не существует800. В этот раз помимо внутриполитических промахов он возложил ответственность за мятеж в России также на сложившуюся в предшествующую эпоху революций и войн крайне нестабильную внешнеполитическую ситуацию. Однако существование глобального заговора, охватывающего разные страны мира, он отрицал. В этой ситуации он считал необходимым выслеживать и наказывать «авантюристов, способных на любую дерзость»801.