Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

Троицкий Н. А. Россия в XIX веке. Курс лекций. [Для студентов вузов, обучающихся по направлению и специальности «История»]. М., 1997.

Усоский В. Н. Экономические причины отмены крепостного права в России // Белорусский экономический журнал. 2008. № 2. С. 114–126.

Федоров В. А. Вступительная статья // Конец крепостничества в России. Документы, письма, мемуары, статьи / Ред. В. А. Федоров. М., 1994. С. 1–16.

Шильдер Н. К. Император Николай I. Его жизнь и царствование: В 2 т. Т. 1. М., 1997.

Штейнгель В. И. Записка барона Владимира Ивановича Штейнгеля, представленная императору Николаю Павловичу (11 января 1826 г.) // Из писем и показаний декабристов. Критика современного состояния России и планы будущего устройства / Ред. А. К. Бороздин. СПб., 1906. С. 55–72.

Emmons T. The Russian Landed Gentry and the Peasant Emancipation of 1861. Cambridge, 1968.

Field D. The End of Serfdom. Nobility and Bureaucracy in Russia, 1855–1861. London, 1976.

The Politics of Autocracy. Letters of Alexander II to Prince A. I. Bariatinskii, 1857–1864 / Ed. A. J. Rieber. Paris, 1966.

Иван Асенович Иванов

«Праздность ума» и «пагубная роскошь полупознаний»

Народное просвещение как объект политики внутренней безопасности в первой трети XIX века 769

«Государство безопасности» – новое понятие в исследованиях по истории Российской империи?

В своей лекции, прочитанной в 1985 году по случаю вступления в должность профессора Геттингенского университета, историк Манфред Хильдермайер указал на некоторую зависимость интерпретационных моделей от ранее выбранного пути, заметную по тому, как в историографии трактуется российская история. Ученый убедительно показал, «насколько попытки исторической интерпретации, – несмотря на наличие других понятий и тем, – по сей день остаются встроенными в рамки, заданные в ходе научной дискуссии преимущественно XIX века»770. Рассматривая период правления Николая I, мы найдем неоднократные подтверждения данного наблюдения: взять хотя бы принятый в справочных изданиях обычай описывать сложившуюся при этом царе форму правления как «полицейское государство» (нем. Polizeistaat), постулируя тем самым его репрессивный характер771. Ниже выдвигается альтернативный тезис о том, что сопровождавшее смену престола восстание декабристов актуализировало в России представления о революционной угрозе, которые решающим образом определили направленность и характер будущей внутриполитической деятельности властей и стали значительным фактором формирования «государства безопасности»772. В центре внимания этого нового для России режима властвования находились не столько репрессии, сколько предупреждение угроз. Важную роль в формировании государства безопасности сыграли транснациональные процессы обучения, то есть заимствование правительством мер безопасности, уже доказавших свою успешность773. Такие транснациональные процессы, как будет показано на примере России и Пруссии, заключались в трансфере и рецепции идей и практик, имеющих отношение к безопасности, и проходили они в общем коммуникационном пространстве, использовавшемся для обоюдного наблюдения, совместной работы над поиском решений или конкурентной борьбы.

Как известно, в так называемую эпоху «переломного времени» (нем. Sattelzeit) на рубеже XVIII и XIX веков под «полицией» еще не понимался государственный институт, целью которого была бы борьба с преступностью, в том числе политической. Полиция того времени – это скорее «добрая полития» (нем. gute Policey) раннего Нового времени или «благочиние». В касающейся данной темы работе Марк Раев дает, например, следующее определение:

Под «полицией» подразумевалось управление в самом широком смысле слова – иначе говоря, институциональные средства и процедуры, необходимые для обеспечения мирного и упорядоченного бытия населения страны (подразумевая территорию) <…>. И лишь в течение XVIII века, особенно ближе к его исходу, понятие «полиции» (police) стало приобретать современное, более ограниченное и узкое значение: контроль за преступностью, поддержание закона и порядка774.

На рубеже XIX века в странах Средней Европы и России происходило постепенное сужение понятия «полиция» по мере того, как цель достижения общего благоденствия становилась второстепенной, а на передний план в качестве основной для государства сферы деятельности выдвигалось обеспечение «всеобщего спокойствия и безопасности»775. Эта перемена сопровождалась созданием масштабной полицейской организации, поскольку в качестве основного признака полиции Нового времени определяется «рутинное наблюдение за пространством и контроль над ним»776. Эти изменения были связаны с дифференциацией и бюрократизацией системы государственного управления.

При этом – согласно второму тезису, обосновываемому в статье, – сужение понятия «полиция» в исследуемый период привело к расширению понятия «безопасность». Предметы, которые ранее находились в ведении «благочиния», постепенно переходили в компетенцию вновь создаваемых органов, обеспечивавших безопасность. Еще не завершенное разграничение полномочий между ведомствами вызывало служебные конфликты, в которых речь шла в основном о правах контроля над сферой бывшей «доброй политии». Такой концептуальный подход позволяет трактовать развитие политических понятий и усилия, направленные на сохранение режима властвования, как дискурсивную практику во всей ее непрерывности или же, наоборот, дискретности. То есть речь идет о специфическом дискурсе приближенных к верховной власти элит, направленном на выявление и концептуализацию угрожающих государству внутриполитических опасностей, а также разработку стратегий противодействия угрозам в контексте европейских революций первой трети XIX века777. В этих условиях правительства разных стран приходили к необходимости разработать набор процедур и средств, предназначенных для анализа рисков и предотвращения нежелательного развития событий. Так зарождалась логика упреждающих, превентивных мер, применяемых государственной администрацией Нового времени778.

Цель настоящей статьи – проверить продуктивность вопросов, исследуемых сквозь призму истории безопасности, на конкретном примере. В качестве одного из аспектов многогранной проблематики, разрабатываемой на страницах данного сборника, особое внимание приковывает к себе область пересечения интересов высшей полиции и народного просвещения, находившаяся в России до начала XIX века в ведении «благочиния». Поскольку разграничение ведомственных интересов происходило постепенно, данный пример отражает процессы, приведшие к складыванию в начале николаевского царствования государства безопасности (нем. Sicherheitsstaat) или бюрократического государства Нового времени (нем. Obrigkeitsstaat).

Понятие высшей полиции связывалось в XVIII веке с обеспечением всеобщего благоденствия и нуждами «внутреннего управления»; ограничение ее функций обеспечением безопасности и упреждающей защитой от угроз началось в Германии и России на рубеже XIX века и продолжалось на протяжении всей эпохи революций и Реставрации779. В исследованиях, посвященных политической, так называемой «высшей» полиции в Российской империи, обычно описываются линии преемственности, ведущие от Тайной экспедиции XVIII века до Третьего отделения при Николае I и Охранного отделения при Александре III, а иногда вплоть до спецслужб Советского Союза780. При этом политическая полиция обычно понимается не как часть государственной администрации, а как обособленный орган, служивший в первую очередь для борьбы с политическим инакомыслием781. Лишь в последнее время стало превалировать другое мнение, согласно которому высшая полиция была сложным феноменом, существовавшим в традициях «благочиния» раннего Нового времени и осуществлявшим не только наблюдение за обществом, но и надзор за системой государственного управления782. Аналогичным образом сфера образования также рассматривается исследователями как квазиавтономная область, изолированная от других ветвей государственной администрации783. В результате отсутствуют исследования о внутренней безопасности как важной движущей силе государственной политики, постепенно распространявшейся и на сферу народного просвещения784.

Именно данное соображение – отправная точка для изложенного ниже; главным при этом является вопрос о степени политизации образовательной проблематики царским правительством и ее постепенном включении в дискурс безопасности, сложившийся в первой трети XIX века. Чисто утилитарная цель улучшения народного просвещения, которую преследовал Александр I, под влиянием восстания декабристов уступила место пониманию его преемником того, что воспитание и образование напрямую влияют на общественную безопасность. Потребовались дальнейшие кризисные события 1830–1831 годов, чтобы император решился доверить Министерству просвещения задачу обеспечения безопасности государства с помощью педагогики. Таким образом, он одновременно заложил основу для идеологии, обеспечивающей безопасность государства.

Народное образование – тема просветительского дискурса

Ближайший советник Александра I, статс-секретарь М. М. Сперанский, в письме российскому посланнику при прусском дворе графу Х. А. Ливену, датированном 14 августа 1810 года785, показал хорошую