Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

Такое понятие хоть и было основано на «пространстве опыта» (в данном случае включавшем в себя «нравственность»), но при этом еще имело и прогностический потенциал («горизонт ожидания»), развиваясь в сторону понятия «национальность»854.

Лишь в 1870‑х годах А. Н. Пыпин дал уваровской триаде броское название «теория официальной народности». Под «официальной народностью» Пыпин понимал всеобъемлющую систему представлений, характеризующих то, как Николай I видел настоящее, прошлое и будущее империи. Ставя Уварову в заслугу введение в оборот удобной формулы для такого миропонимания, он не рассматривал его как единственного создателя данной теории855. Об успехе этой формулировки можно судить по тому, что она наложила свой отпечаток на все идейные споры, имевшие место в публицистике XIX века, и до сих пор встречается в научных работах. В последнее время, однако, все чаще раздаются голоса, подчеркивающие ее тенденциозность и ставящие под сомнение (или сильно ограничивающие) ее аналитическую ценность856. Понятие «народность» признается при этом неясным и неразработанным вплоть до конца 1820‑х годов, когда оно постепенно получило широкое распространение в литературной среде. Его популярность объяснялась не в последнюю очередь тем, что его содержание было еще не определено и интерпретировалось по-разному857. Таким образом, в условиях, когда обсуждение политических вопросов оставалось исключительной прерогативой монархической власти, было создано изначально нерегулируемое пространство для дискуссий, которым литераторы всех мастей интенсивно пользовались вплоть до 1840‑х годов.

Обобщая сказанное, уваровскую формулу следует понимать не столько как выражение сложившейся государственной идеологии, сколько – развивая мысль Н. И. Казакова – как начало «официальной педагогики» в сфере политики безопасности858. В таком случае девиз, который Уваров изначально сформулировал преимущественно для служебного пользования, лишь впоследствии – частично в силу его собственных амбиций в роли государственного деятеля, частично же в силу того, как эту формулу воспринимали в политической публицистике, – сложился в целую доктрину.

Факт дополнения концепции «народности» понятием «нравственности» как раз и показывает, почему Уваров претендовал на то, что вверенное ему министерство должно было играть ключевую роль в системе государственного управления. Так, например, в 1835 году Уваров, как сообщается, утверждал следующее: «<…> мое дело не только блюсти за просвещением, но и блюсти за духом поколения. Если мне удастся отодвинуть Россию на пятьдесят лет от того, что ей готовят теории, то я исполню мой долг и умру спокойно»859. А в отчете по случаю десятой годовщины своего вступления в должность он писал, что обязанность его ведомства «состояла в том, чтобы идти в главе других частей высшей администрации, прокладывать путь для прочих <…> и тем облегчать прочим ветвям правительства постепенное их развитие и дружное приближение каждой к общей цели»860. В раннее Новое время нравственность находилась в ведении «благочиния». В России после 1826 года ею должно было бы заниматься Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, подчинявшееся непосредственно царю. Но Уваров настаивал на том, чтобы прежняя сфера «благочиния» была включена в его круг обязанностей. Его амбициозная цель заключалась в том, чтобы обеспечить сохранность государства путем надзора за университетами и школами, систематично оказывая упреждающее воздействие на нравственность молодого поколения861. Однако если сфера народного просвещения затрагивала поле деятельности высшей полиции, то это в некотором смысле неизбежно приводило к конкуренции и конфликтам должностных полномочий Уварова и Бенкендорфа. Многочисленные следы этого соперничества можно найти, например, в «нравственно-политических обозрениях», ежегодно представлявшихся царю Третьим отделением. В этих рапортах неоднократно встречаются отсылки к ежегодно составлявшимся Уваровым министерским отчетам с указанием на то, что он преувеличивал значимость своей деятельности862. Целью ожесточенной борьбы между руководителями двух ведомств было не в последнюю очередь влияние на русскую литературу, которое по сути означало контроль над общественным мнением863.

Выводы

Безопасность напрямую связана с существованием общественно-политического строя и всегда выходит на передний план в политическом дискурсе, когда выбранный референтный объект (как правило, государство) оказывается подвержен серьезной опасности. Именно в таких случаях представляется оправданным использование чрезвычайных мер, позволяющих справиться с угрозой. Политические события первой трети XIX века провоцировали в правительственной элите Российской империи дискуссию о внутренней безопасности, в которой проявилось восприятие угроз отдельными сановниками. Однако исход обсуждений не решали по отдельности ни адресаты их рекомендаций, ни «профильные ведомства». Решающим фактором была скорее широкая и единодушная поддержка дискурса, делавшего ставку на «драматизацию» той или иной угрозы безопасности, и, конечно же, тот факт, что, учтя опыт, полученный в ходе кризисов 1825 и 1830–1831 годов, Николай I в конце концов принял «коммуникацию угроз» и вытекающие из нее руководства к действию.

Адекватное объяснение изменению дискурсивных практик Николаевской эпохи можно дать, лишь анализируя их с точки зрения истории взаимосвязей, поскольку распространение и рецепция идей и практик могут быть поняты только в транснациональных контекстах. Об этом свидетельствуют, например, донесения прусского посланника из Петербурга, написанные зимой 1826 года в то время, когда принц Вильгельм находился в Петербурге, обеспечивая доверительные контакты между Фридрихом Вильгельмом III и русским двором. Поняв еще при вступлении на престол, что его правление находится под угрозой, молодой царь Николай I прибег к набору готовых диагнозов и вариантов решений, сформулированных в Пруссии в ходе так называемых «революционных происков» 1817–1819 годов и испробованных там в рамках полицейского преследования «демагогов».

Понятие безопасности, положенное в основу данной статьи, помогает связать друг с другом ряд тематических аспектов. Имеются в виду вопросы внутренней безопасности, объединяющие воспитание детей и народное образование с интересами высшей и тайной полиции, а также элементами формирующейся государственной идеологии. В XVIII веке эти вопросы находились в ведении «доброй политии». На пороге XIX века в России происходила модернизация правительства и государственного управления, которая привела к дифференциации функций отдельных ведомств и, как следствие, сужению понятия «полиция». Во многих случаях разграничение полномочий еще не было завершено, что создавало почву для институциональных конфликтов.

Конфликты эти явно проявились, например, в спорах между двумя центральными ведомствами, работа которых, по мысли Николая I, обеспечивала общественную безопасность империи: Третьим отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии, которое под руководством А. Х. Бенкендорфа отвечало за высшую полицию, и Министерством просвещения С. С. Уварова. Оба сановника получили от царя задание формировать и контролировать нравственность и мировоззрение подданных, оба получили указание не просто реагировать на вызовы времени, а предотвращать угрозы. Поручением царя и конкуренцией между двумя ведомствами и их представителями, в ходе которой отдельные угрозы осознанно «драматизировались», а семантическое поле безопасности расширялось, в конечном итоге объясняется появление идеологической формулы, которая первоначально была введена в обращение в качестве девиза государственной педагогики, но позже оказала влияние на все правление Николая I: триада «Православие. Самодержавие. Народность».

Новая превентивная логика действий больше не соответствовала прежнему «благочинию», приобретя черты, типичные для «государства безопасности» Нового времени, так что и обоснование первых официальных действий нового царя уже было пронизано семантикой упреждения, немыслимой при Александре I.

Перевод с нем.: С. А. Медведев, И. А. Иванов

Список использованной литературы и источников

Неопубликованные

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ): Ф. 109 с/а. Оп. 1а. Д. 1884; Оп. 3а. Д. 751, 761, 879, 880, 897.

Государственный исторический музей. Отдел письменных источников (ГИМ ОПИ): Ф. 17. Оп. 1. Д. 122.

Российский государственный исторический архив (РГИА): Ф. 1251. Оп. 2. Д. 2, 4, 7; Ф. 1409. Оп. 1. Д. 470, 4280; Оп. 2. Д. 4648, 4689, 4698, 4872.

Geheimes Staatsarchiv Preußischer Kulturbesitz (GStA PK): I. HA, Rep. 81. Gesandtschaft St. Petersburg. Nr. 110. Bd. 1; Nr. 111.

Geheimes Staatsarchiv Preußischer Kulturbesitz, Brandenburg-Preußisches Hausarchiv (GStA PK. BPH): Rep. 51 (Nl. Wilhelm I.). C I 6; Rep. 192 (Nl. Wittgenstein).