Как спрятать империю. Колонии, аннексии и военные базы США - Дэниел Иммервар

Что произошло дальше, объяснить невозможно. Судя по всему, на протяжении нескольких часов Макартур практически ничего не предпринимал. Командующий его военно-воздушными частями дважды наведывался в штаб-квартиру генерала, отчаянно пытаясь с ним встретиться, но натыкался на закрытую дверь кабинета. Из Вашингтона неоднократно поступали предупреждения, но верховное командование несколько часов не получало ответных сообщений. Прямые приказы командования игнорировались.

Может, Макартур впал в болезненный ступор? Может, он решил сыграть в хитроумную игру, не принесшую желанных результатов? Биограф Макартура отмечает, что его поведение «вызывает недоумение». И добавляет, что это настоящая загадка, которую «мы никогда не разгадаем».

Каковы бы ни были причины, бездействие Макартура привело к катастрофическим последствиям. Японцы нанесли удар вскоре после полудня, т. е. примерно через девять часов после того, как у Макартура зазвонил телефон. «Мы видели, как горят и взрываются наши прекрасные летающие крепости, и просто стояли, не в силах ничего сделать», – писал один из штурманов B–17. За несколько часов Макартур потерял 18 из 35 B–17 и лишился примерно 90 других самолетов. Многие из оставшихся машин получили сильные повреждения. По мнению командира макартуровских военно-воздушных частей, то был «один из самых черных дней в военной истории США».

Накануне атаки авиаотряд Макартура был укомплектован не полностью. Теперь же он стал небоеспособным. Японцы совершали новые и новые налеты, но Макартур ничего не мог с этим поделать. В воздухе распоряжались они, а не он.

Это стало своеобразным повторением битвы в Манильской бухте в 1898 г. Только на сей раз Соединенные Штаты оказались на месте тогдашней Испании: далекая империя, потерявшая свой флот в течение одного дня.

•••

Сокрушив главную надежду союзнической обороны в Тихоокеанском регионе, японцы быстро расправились со всем остальным. Гуам пал 10 декабря, Таиланд – 21-го, остров Уэйк – 23-го. Гонконг – на Рождество. В первый день нового года японцам сдалась Манила. Затем пришла очередь других колониальных столиц Азии – Сингапура (15 февраля, «худшая катастрофа и крупнейшая капитуляция в британской истории», по словам Уинстона Черчилля), Батавии (5 марта), Рангуна (8 марта). Всего за три месяца Япония прибрала к рукам тихоокеанские владения голландской, британской и американской империй.

Хотя Макартур потерял свои B–17, в его распоряжении оставалась сухопутная группировка, численность которой с учетом резервистов составляла около 150 000 человек. Но плохо вооруженные и необученные резервисты были совершенно не готовы к бою с закаленными японскими частями. Многие предпочли просто исчезнуть: за две недели силы Северного Лусона сократились с 28 000 до 16 000 человек. Оставшиеся все-таки превосходили по численности первую волну японских интервентов, высадившихся на Лусоне, но это не имело особого значения. По словам одного журналиста, армия Макартура воевала с Японией так же успешно, как дубовое бревно воюет с циркулярной пилой.

Макартур прекратил боевые действия и сосредоточился на переправке своих людей с Лусона в относительно безопасное место – на полуостров Батаан. Это был какой-то вальс задом наперед: короткий бой, отступление, подрыв моста, повтор. Трудность состояла в том, что вальсировать пришлось довольно долго (в общей сложности было уничтожено 184 моста) и под аккомпанемент неприятельского огня. Как ни странно, в ходе отступления Макартур показал себя умелым командиром. Судя по всем свидетельствам, этот маневр удалось проделать великолепно. Генерал Першинг назвал его «шедевром, одной из величайших передислокаций в военной истории».

Пока его тающая армия пробивалась к Батаану, Макартур провозгласил Манилу «открытым городом». Он заявил, что с 1 января оставляет ее совершенно незащищенной, подразумевая, что японцы могут спокойно войти город. Но, прежде чем японцы его заняли, американские войска подпортили торжество. Они подожгли нефтехранилища и взорвали основные городские мосты, те самые, которые с такой гордостью возводило местное правительство (на налоги, которые платил филиппинский народ).

«Трудно поверить, что наша военная ситуация стала настолько безнадежной», – отмечал один манилец, глядя, как над городом поднимаются гигантские столбы черного дыма.

Вновь, как во времена Кэмерона Форбса, верхушка правительства покинула Манилу. Однако на сей раз она отправилась не в Багио (который тоже атаковали японцы: пять воронок от бомб испортили поле для гольфа при Загородном клубе). Вместо этого они бежали на Коррехидор – остров-крепость в Манильской бухте, по площади чуть меньше Нижнего Манхэттена.

Если Багио напоминал спа на открытом воздухе, то Коррехидор походил на бункер, кошмар клаустрофоба. Более 10 000 военнослужащих и политиков заполнили глубокие туннели, прорезанные в горных массивах острова. Деньги тоже находились там: Рузвельт приказал верховному комиссару опустошить банковские хранилища. Вообще картина была диковинная – наверху рвутся японские бомбы, трехлетний сын Макартура марширует по туннелям, распевая «Боевой гимн Республики»[47], а несметные богатства поблескивают рядом, словно в пещере дракона: около 5,5 тонны золота, 150 тонн серебряных песо, миллионы долларов США бумажными купюрами.

Батаан представлял собой не столь впечатляющее зрелище. С военной точки зрения полуостров казался перспективным участком для организации обороны в условиях осады. Но чтобы пережить эту осаду, требовалось продовольствие, а там его было совершенно недостаточно для 80 000 солдат и 26 000 беженцев. В январе бойцам выдавали половинный рацион, а к марту те, кто получал четверть рациона, считали, что им повезло. Они отчаянно рыскали по окрестностям в поисках пищи и подобрали все подчистую. В пищу шли лошади, собаки, мулы, игуаны, змеи и мартышки («Похоже на жареного младенца», – отметил один солдат, с трудом сдерживая тошноту). Один сержант пытался есть сигареты. Неудивительно, что там свирепствовали болезни: дизентерия, малярия, анкилостомное заражение, а также бери-бери – явный индикатор долгой нехватки питательных веществ.

«В окопах не бывает атеистов» – гласит известная поговорка военного времени, хорошо передающая отчаяние тех, кто сражается на передовой. Как выясняется, ее придумали на Батаане.

•••

Будь осада Батаана просто столкновением Японии с Соединенными Штатами, одно это сделало бы ее драматичным событием. Но три четверти макартуровских бойцов, находившихся там, были этническими филиппинцами. А значит, к чисто военным вопросам добавлялись еще и политические. Станут ли филиппинцы сражаться за свою империю? И станет ли империя сражаться за них?

Франклин Делано Рузвельт сформулировал свою позицию вполне ясно. «Я торжественно обещаю народу Филиппин, что ему будет возвращена свобода, что его независимость будет утверждена и защищена, – заявил он в обращении к колонии. – За этим обещанием стоят все ресурсы Соединенных Штатов – и людские, и материально-технические».

Сильные слова. Но если внимательно проанализировать их, можно сделать вывод, что они довольно туманны. Филиппинам будет «возвращена» свобода – но ведь это