Борьба за любовь при дворе Валуа - Юрий Николаевич Лубченков

Елизаветы для проезда через Англию. Но «ее величество, – писал лорд Сесил, – не желает притворяться с королевой шотландской и не пришлет ей грамоты до ратификации Эдинбургского трактата; но после ратификации она будет иметь не только свободный проезд, но всевозможные удобства и самый радушный прием». Свой гнев по подобному отказу Мария высказала английскому посланнику: «Милостивый государь, ничто меня так не огорчает, как то, что я забылась до такой степени, что просила у королевы, вашей государыни, милости, в которой не нуждаюсь». А затем прибавила: «Сообщите вашей повелительнице, что христианским государям и государствам покажутся страшными ее старания возбудить против меня моих подданных, и помешать мне вернуться в Шотландию теперь, когда я осталась вдовой. Я желаю только ее дружбы; я не поселяю раздоров в ее государстве, и ничего не ищу у ее подданных, хотя и знаю, что между ними есть такие, которые готовы принять предложения, если таковые будут им сделаны. Не все имеют одинаковые с нею чувства в религии и в других предметах. Королева, ваша государыня, говорит, что я молода и что мне недостает опытности; но я достаточно имею и лет, и опытности, чтобы вести себя дружески и честно в отношении моих родственников и союзников. Надеюсь, мое благоразумие никогда не изменит мне настолько, чтоб я забылась и говорила о ней иначе, нежели как следует о королеве и моей близкой родственнице». На следующий день королева еще раз обратилась с речью к английскому посланнику: «Надеюсь, что ветер будет мне благоприятствовать, и я не буду иметь необходимости приставать к берегам Англии; если же пристану, то буду в руках вашей королевы, и тогда она может делать со мной что ей угодно. Если она настолько жестока, что желает моей смерти, то пусть принесет меня в жертву: может быть, подобная участь будет для меня лучше жизни. Да исполнится воля Божия».

Дворянин, сопровождавший ее в Шотландию (отъезд состоялся 14 августа 1561 г. из Кале), так описал состояние Марии: «…Когда галеры вышли из порта, и поднялся маленький ветер, то были поставлены паруса… Положив обе руки на корму со стороны румпеля, она залилась крупными слезами, обращая свои прекрасные глаза к порту и к тому месту, от которого отправилась и, повторяя печальные слова: “Прощай, Франция!”… пока не настала ночь. Она отказалась от пищи и легла на палубе, где ей была приготовлена постель, потому что она не хотела сойти в каюту. Она приказала рулевому разбудить ее с рассветом, если еще будет виден берег Франции; судьба этому благоприятствовала: ветер упал, и на веслах мы мало подвинулись в эту ночь, так что утром еще был виден берег Франции. Рулевой не забыл ее приказания. Она поднялась на постели и опять стала смотреть на французский берег, пока могла, повторяя слова “Прощай, Франция! Кажется, я никогда больше тебя не увижу”». 19 августа ее эскадра вошла в Лейгский порт, где ее не ждали – был туман, и корабли вынырнули из него неожиданно для всех: но как только разнеслась весть о ее прибытии, как сбежалась толпа, приветствовавшая свою королеву радостными криками. Явились дворяне – дабы проводить ее в Эдинбург.

Мария Стюарт после возвращения в Шотландию.

Художник Ф. Клуэ

Ей и ее свите были предоставлены лошади – в основном маленькие горные иноходцы, увидя которых Мария «заплакала и говорила, что это не похоже на пышность, приготовления, великолепие и на превосходных верховых лошадей Франции». Вечером, уже в Эдинбурге, жители города и, следовательно, ее подданные пришли под окна ее дворца, дабы музыкой и пением выразить свою радость. Они играли на трехструнных скрипках, с гнусавым и резким звуком, пели протестантские псалмы, а королева с каждой минутой все явственнее чувствовала, что эти немузыкальные для ее слуха звуки, гимны чужой религии, бедность горожан и дворца, убогость лошадей и всего окружения – это и есть ее королевство, ее Шотландия, которой она призвана управлять и которой она управлять не хотела, ибо видела, что все здесь ей чуждо, страшно и нелюбимо.

Что все это не ее. Но, однако, дело было уже сделано: иного королевства никто ей давать не собирался, надо было обживаться в этом. Поначалу она решила ничего не ломать, не переиначивать, дабы сначала осмотреться и сделать выводы. В это время она опирается на своего сводного брата лорда Джеймса Стюарта, побочного сына Якова V и Маргарет Эрскин (в браке – леди Лохливен), ныне одного из лидеров протестантской партии. Она назначает его членом своего тайного совета и делает первым министром. Он – наряду с еще одним протестантским вождем государственным секретарем Летингтоном – сделался ближайшим советником королевы. Таким образом, католичка королева решила как-то притушить религиозное противостояние. «Я решила, – заявляла Мария, – не принуждать никого из моих подданных; но я должна желать того же относительно себя самой, и убеждена, что их не будут заставлять принуждать меня». Поэтому в ближайшее воскресенье по ее приезде в Эдинбург в дворцовой капелле была отслужена месса. Протестанты, недовольные «восстановлением идолов», толпой ринулись во двор королевского дворца, требуя смерти католических священников.

Но умный политик лорд Джеймс, предвидя это, в данном случае был на стороне королевы – он лично встал в дверях капеллы, давая возможность спокойно закончить службу. Однако это была лишь маленькая, частная победа королевы. Во всем же остальном господство протестантов было неоспоримым, так что Марии пришлось объявить в прокламациях народу, что никакие перемены не будут совершаться в установленной религии и что всякое действие, направленное к изменению ее форм, будет караться смертью. Она даже встретилась с Ноксом, духовным главой и главным проповедником протестантов, тем самым, который обидел Елизавету, написав, что женщинам нельзя править. Естественно, Мария тоже была не в восторге от данной сентенции, но постаралась это скрыть, заведя более общий разговор об обязанностях подданных.

На что непримиримый фанатик дал классический ответ, показавший Марии, что никакое примирение с подобными ему невозможно, и как бы предсказавший ей, католической королеве, будущую судьбу: «Государыня, если оставить идолослужение и склонять народ к почитанию Бога согласно Его откровению значит возбуждать подданных против государей, то меня нельзя оправдать, потому что я делал это; но если познание Бога и Его истинной веры приводит всех добрых подданных к искреннему повиновению государям, то кто может меня осуждать?» Нокс вызвал неудовольствие не только Марии, но и протестантской аристократии: ибо в большинстве это были люди религиозные по расчету, не одобрявшие крайностей фанатизма, если это было чревато политическими и финансовыми потерями. Ибо им было