Борьба за любовь при дворе Валуа - Юрий Николаевич Лубченков

время при дворе Вашем и дождаться помощи, которую Вы, верно, подадите несчастной. Прошу Вас, ибо я сама не в силах, наградить его за оказанную мне услугу и спасение моей жизни. Я отвечаю за его верность, ему нужно найти пропитание во Франции, ибо он хочет оставить Шотландию, если я не буду государыней оной. Итак, надеюсь, что скоро получу от Вас милость, и Вы не заставите меня посылать к Вам другого с такой же просьбой. Еще прошу Вас принять благосклонного Бетона и бедного г-на де Сетон, которого враги грозят умертвить. Монтморен уехал с Фламином, которому даны наставления и пропускной вид; особенно рекомендую его; он давно служит Вам и скажет все обо мне; почему я оканчиваю письмо мое, препоручаясь Вашим милостям и моля Бога, да подай Вам, государю моему брату, долгое здравие и счастливую жизнь». Это письмо, написанное впавшей в отчаяние (хотя еще и не окончательное) узницей, показательно не только характером ее взаимоотношений с королями Европы, отношений бедной, надоедливой и надоевшей родственницы, но еще и ее отношением к своим людям, тем, кто попал в орбиту ее жизни, кто стал служить ей.

И не за страх, а за совесть, не из-за корысти, а часто вопреки ей, – ибо Мария, в отличие от многих, никогда не забывала своих подданных-друзей, заботилась о них по мере сил, проявляя искреннее участие в их судьбе, за что они платили ей не менее искренней преданностью. Это письмо – одно из многих, написанных Марией в заключении. Ибо отныне ей уже не выйти из тюрьмы. Вернее, выйти, но по краткой дороге до эшафота. Так что остаются лишь письма и воспоминания о былом. Годы и годы идут в тюрьме. За ее стенами кипит жизнь. Здесь же все ужесточается и ужесточается режим содержания узницы, ужесточается контроль, дабы лишить ее всяких связей с миром и всяких надежд. Мария терпит долго – теперь она научилась терпеть и ждать. Чаша терпения плененной королевы наполнялась медленно, капля за каплей, год за годом.

Но вот переполнилась и она, и Мария пишет королеве Елизавете горькое письмо, в котором прямо называет вещи своими именами, воспроизводя всю многолетнюю историю их взаимоотношений (на календаре 28 ноября 1582 г.): «Милостивая государыня! Я узнала о последнем заговоре, сделанном в Шотландии против бедного моего сына, почему, страшась вредных от сего следствий, хочу остаток жизни моей употребить на то, чтобы прежде смерти освободить сердце мое от всех справедливых жалоб, открыть истину и оправдаться пред потомством, к стыду бесчеловечно поступавших со мной. Так как Вы намерения, планы, дела сих варваров всегда уважали больше, нежели мои справедливые доказательства и искренние поступки, то я прибегаю к живому Богу, единственному нашему судии, который непосредственно поставил суд над народом; Его призову в глубокой моей печали, да воздаст Вам на Страшном Суде Своем за грубые ваши поступки со мной, от него мы не скроем своих помышлений, хитрости и утехи светские не помогут нам: враги мои на некоторое время утаивают от людей свои предприятия, но пред Ним они вострепещут. Теперь вкратце я опишу Вам все дела Ваши и мои. Шпионы, посланные от Вашего имени в Шотландию, подговорили моих подданных взбунтоваться против меня; одним словом, по их наставлению государство мое начало приходить в упадок. Доказательством сему служит признание одного из Ваших подданных, который сам был в этом деле. Если бы я тогда с ним поступила по законам, то он после не возобновил бы своих гнусных предприятий против моего сына и не дал всем изменившим и взбунтовавшим моим подданным той помощи, которую они получили от Вас, и без этого подкрепления они не одержали бы победы и не могли бы так долго держаться. Каково бы терпеть, если бы не повиновались Вам свои подданные? Не взирая на сию горесть права мои некоторыми из приверженцев моих были переданы моему сыну тогда, когда он еще не в силах был пользоваться оными. Наконец от сына отдали их трем изменникам, которые со временем так лишат его, как и меня, достоинства и короны, если он будет им противоречить и Бог не поможет ему. Вышедши из Лохлевинской тюрьмы, приготовясь дать сражение бунтовщикам, я послала к Вам бриллиантовое кольцо в надежде, что Вы поможете мне войском. Одержав победу я желала повергнуться в Ваши объятия, но препятствовало тому великое расстояние между нами. Во чтоб ни стало я решилась увидеться с Вами; поехала, но на половине дороги бунтовщики остановили меня, окружили стражей и отвели в крепость, а потом в тюрьму, где теперь умираю, претерпев уже тысячи смертей. Вы переиначили все происходившее со мной и покойным герцогом Портфолкским, но я знаю, что он не делал ничего ко вреду Вашему и Вашего государства; он ни в чем не виноват, ибо трактат был подписан первыми чинами Вашего Совета, с уверением, что Вы признаете его удовлетворительным. Бунтовщики увидели, что запальчивость завела их далее, нежели как они воображали, и клевета их на меня обнаружилась, почему я решилась полному Собранию Ваших и моих депутатов объясниться о том публично. Но в то же время войска Ваши осадили Эдинбург и одного из начальников отравили ядом, а другого удавили. Не знаю должно ли за терпение платить худыми поступками, какие оказаны мне в продолжении 10 лет; меня так содержали, как прилично жить гораздо низшей меня, часто не доставало слуг для моих потребностей, запрещали иметь связь с государством и сыном, которого старались всегда поссорить со мной, чтобы тем ослабить наши предприятия, Вы скажете, что за три года пред сим мне позволено было видеться с ним, но задержание его в Штерлине под властью Мортона, а после свобода была отказом к сему свиданию. Прошедшим годом я начинала переговоры для утверждения хорошего и твердого мира с нами и двумя государствами на будущее время. За 10 лет пред сим были посланы от меня в Шатисворгс комиссары. Вам говорили о них французские и мои посланники; прошедшей зимой я сама всячески старалась начать это дело, но что вышло? Намерение мое было презрено, искренность моих поступков отвергнута, дела мои отложены до другого времени под предлогом недосуга и ежедневно начали поступать со мной хуже. Наконец терпение мое дошло до того, что враги мои подумали, будто теперь должно поступать со мной не как с арестанткой (какой по справедливости я не могу быть), но как с невольницей, которой жизнь и смерть зависят от их тиранства. Я не могу долее сносить сего и решилась под