Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

Она подошла к зеркалу и начала вытаскивать жемчужные шпильки из волос. Одну. Вторую. Третью. Движения были медленными, почти ритуальными, как у человека, который разбирает собственную жизнь по частям и складывает её на стол.

Жемчуг глухо стучал по дереву.

— Вы сказали, что жемчуг мне удивительно идёт. Я ведь потом полчаса любовалась собой. Мне так хотелось… понравиться вам.

Что-то внутри меня сжалось. Больно. Почти физически. Как будто кто-то сжал моё сердце в кулаке — не грубо, не жестоко, а просто крепко, чтобы я почувствовал, как оно бьётся.

Я хотел сказать, что она понравилась. Именно она. Своей гордостью. Умением держаться. Тем, как смотрела прямо, даже когда боялась. Тем, как старалась не просить того, чего ей хотелось. Тем, как не умела быть слабой даже наедине с собой. Тем, как она проверяла мои счета лучше, чем это делали мои управляющие — быстро, точно, с этим странным, почти музыкальным напевом, который она мурлыкала, когда погружалась в цифры.

— Вы просто пытались сделать меня похожей на сестру.

— Нет.

Я сказал это сразу. Слишком быстро. Слишком резко. Дракон внутри меня зарычал — не на неё, на себя. На свою неспособность найти слова, которые не звучали бы как оправдание.

— Нет, Ирьяна.

Она усмехнулась.

И эта усмешка была страшнее слёз. Страшнее крика. Страшнее всего, что она могла бы сделать. Потому что в ней не было злости. В ней было что-то другое — окончательность. Как в звуке закрывающейся двери, за которой больше ничего нет.

— Правда? Тогда зачем голубое? Зачем жемчуг? Зачем волосы? Зачем вы каждый день смотрели на меня так внимательно?

Я не ответил.

Потому что любой ответ звучал бы как оправдание. А оправдания были слишком мелкими для той боли, которую я видел перед собой. Слишком мелкими для этой комнаты, в которой пахло чем-то, что я не мог назвать, но узнавал — запахом рушащегося доверия.

Она говорила дальше.

Про то, как благодарила меня за то, что я не торопил. Про то, что считала меня мужчиной, способным ждать. Про то, что думала: однажды между нами может появиться любовь.

И с каждым её словом я понимал всё яснее: я гордился своей сдержанностью. Я считал её добродетелью. Я говорил себе, что не беру лишнего, что уважаю её, что даю ей время.

А она построила на этой сдержанности надежду.

Я считал, что не беру лишнего.

А она решила, что ей дают время стать желанной.

И теперь эта надежда умирала прямо передо мной. Медленно. С тихим, почти неслышным звуком, который я ощущал кожей, но не ушами.

— А теперь понимаю… Вы просто не могли заставить себя прикоснуться ко мне. Потому что любили другую.

— Это неправда.

Я сделал шаг.

Она отступила.

— Не подходите!

Я остановился.

В тот же миг. Не потому что подчинился приказу. Я никогда не подчинялся приказам — даже королевским. А потому что понял: если подойду, она решит, что я снова беру то, на что не имею права. Снова поставлю свои желания выше её боли.

— Вы неправильно поняли разговор, Ирьяна…

— Нет. Я наконец поняла его правильно.

И потом она спросила про письма.

Про те самые письма, которые я прятал. Которые прятал дворецкий. Письма Миранды.

Я закрыл глаза.

На одно короткое мгновение. И в этом мгновении понял: иногда человека губит не ложь. А правда, сказанная слишком поздно. Правда, которую ты хранил, думая, что защищаешь. Правда, которая, стоит ей выйти наружу, превращается в оружие — и бьёт именно того, кого ты хотел уберечь.

— Послушай… Просто послушай меня… Вначале… Это действительно было так…

Я замолчал почти сразу.

Но было поздно.

Она услышала.

Не объяснение. Не продолжение. Не то, что было потом. Не то, как Миранда перестала быть Мирандой, а стала тенью, которую я носил в себе из упрямства, из привычки, из неспособности отпустить то, что никогда не было моим.

Только одно слово.

«Вначале».

И это слово добило её.

Я понял это по тому, как она отвернулась. Не резко. Не театрально. А так, словно внутри неё что-то окончательно погасло. Свеча. Последняя. Та, которая горела, даже когда все остальные уже потухли.

Это проклятое начало, от которого я уже не мог отмыться. Как чернильное пятно на белой скатерти — чем больше трёшь, тем больше оно расползается.

— Да! Но ты нанёс новую! И она куда страшнее, чем те раны, что были тогда!

Я не нашёл ответа.

Не потому что его не было. А потому что ни один ответ не мог отменить сказанного. Слова — как стрелы. Выпущенные, они не возвращаются. И я, глупец, выпустил их сам. Своим молчанием. Своим «вначале». Своей неспособностью сказать сразу то, что должен был сказать.

Она смела жемчуг со столика.

Белые бусины покатились по полу. Одна за другой. Тихо. Почти невинно. А мне казалось, что по паркету катятся не жемчужины, а все мои ошибки. Все мои «потом». Все мои «завтра». Все мои «я объясню».

— Я ненавижу голубой цвет.

Ещё одна бусина ударилась о ножку кресла.

— Ненавижу жемчуг.

Она подняла на меня глаза.

— И больше всего… я ненавижу себя.

Я вздрогнул.

Вот этого я не выдержал.

Она ненавидела себя за то, что поверила мне. За то, что хотела понравиться. За то, что позволила себе надежду. За то, что полчаса любовалась собой в зеркале, думая, что наконец-то нравится мужчине, которого выбрала судьба.

Кто бы мог подумать, что стены в этом доме тоньше, чем мне казалось. Я вообще не хотел, чтобы она это слышала.

И я вдруг понял, что если сейчас не удержу себя, то сделаю хуже. Подойду. Схвачу. Прижму. Начну клясться. Доказывать. Требовать, чтобы она услышала. Поцелую ее. Обниму, даже если она будет вырываться и проклинать меня.

Я коснулся её плеча.

Слишком поздно понял, что не должен.

— Уберите руку!

Она отшатнулась всем телом. Не просто отстранилась — отшатнулась. Как отстраняются от огня. Как отстраняются от того, что обжигает.

— Не смейте прикасаться ко мне после того, как обнимали её!

Я убрал руку.

Медленно. Как убирают оружие. Потому что для неё моя рука сейчас и была оружием.

— Давай ты попытаешься пережить эту ночь, — сказал я. — Попытаешься уснуть… Завтра мы поговорим… Я приду сюда утром. Я буду рядом…

Слова звучали спокойно. Слишком спокойно. Я слышал в них ту же сталь,