Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

— Как жестоко.

— Возможно.

— Вы стали таким из-за неё?

Я не ответил. Потому что понял: стоит мне дать ей даже один спор об Ирьяне, и она решит, что снова имеет право стоять между нами. Она не имела. Больше нет.

— Хартли, — сказал я, не оборачиваясь.

Дворецкий вошёл почти сразу. Значит, стоял в коридоре. Он служил ещё моему отцу, и, кажется, унаследовал эту способность — появляться ровно в ту секунду, когда его имя слетает с губ хозяина.

— Ваша светлость?

— Карета у крыльца?

— Да, ваша светлость. Кучер предупреждён.

— Проводите графиню Эмери.

Миранда резко повернула голову к дворецкому, потом снова ко мне. В её глазах блеснуло что-то тёмное, почти звериное.

— Вы не посмеете.

Глава 104. Дракон

Я посмотрел на неё. Спокойно. И, кажется, именно это спокойствие испугало её сильнее крика. Я знал этот взгляд — мой собственный, отражённый в чужих глазах. Взгляд человека, который давно перестал спрашивать разрешения.

— Уже посмел.

— Я не вещь, которую можно вынести из дома по приказу!

— Именно поэтому вас проводят. Не вынесут.

Хартли чуть склонил голову. На его лице не изменилось ничего — ни одна морщинка, ни один мускул.

Но я знал этого человека слишком давно. Он был доволен. Очень тихо. Очень сдержанно. Почти незаметно. Но доволен. Хартли не любил Миранду с того самого дня, как она вошла в мой дом в первый раз, потому что она смотрела на слуг так, словно это были не люди, а мебель, которую можно передвинуть, если мешает.

— Я не поеду, — упрямо заявила Миранда.

— Поедете.

— Вы не выставите меня силой! — выкрикнула она.

— Силой — нет.

Она вскинула подбородок. На миг в её глазах блеснуло торжество. Маленькое. Злое. Уверенное. Она всё ещё не понимала. Всё ещё думала, что играет в ту же игру, что и вчера. Что есть правила, которые нельзя нарушить. Что есть вещи, которые нельзя сделать с графиней Эмери, даже если она ведёт себя как незваная гостья в чужом доме посреди ночи.

— Я выставлю вас приказом хозяина дома, — сказал я. — Без грубости. Без прикосновений, если вы сами не вынудите слуг. Но через пять минут вас не будет в моём доме. А если вы будете устраивать сцены, я напишу вашему супругу. Пусть приедет и заберёт вас отсюда.

Торжество исчезло. Очень быстро. Как гаснет свеча, если её накрыть стаканом.

— Вы не можете так со мной.

— Могу.

— Вы… Вы… любили меня.

Слова повисли между нами. Я почувствовал, как они оседают в воздухе. Когда-то они были голосом. Сегодня — только эхом.

Я смотрел на неё и думал, что, возможно, действительно любил. Но не эту женщину. Ту, которую сам придумал. Ту, которая жила в промежутках между её улыбками, недосказанностями и моим голодом. Ту, которая никогда не держала в руках ножницы. Ту, которая не приходила в дом сестры, чтобы проверить, достаточно ли ещё сильна её власть над чужим мужем.

Я любил не Миранду. Я любил образ, который придумал. И только сейчас я понял, что я нашёл этот образ. И он настоящий. Не придуманный. И даже женился на нём.

— Да, — сказал я.

Она замерла. Не ожидала.

— Любил.

Её губы дрогнули. На лице мелькнула надежда. Жадная. Мгновенная. Как у тонущего, который увидел берег и ещё не понял, что это просто игры его измученного разума.

— Олвинд…

— Поэтому мне особенно неприятно видеть, как мало от той женщины существовало на самом деле.

Надежда погасла. И вот теперь её лицо стало злым. По-настоящему злым. Без слёз. Без дрожащих ресниц. Без мягкости. Маска упала, и под ней оказалось то, что я, должно быть, всегда подозревал, но не хотел видеть: холодная, расчётливая, упрямая женщина, которая привыкла получать своё и не понимает, почему в этот раз не получается.

— Вы пожалеете! — прошипела она. И сейчас я увидел в ней призрак её матери, миссис Бельвиль.

— Считайте, что уже пожалел.

Она застыла. Я сделал шаг ближе. Не к ней. К двери.

— Не вынуждайте меня посреди ночи писать вашему супругу.

Миранда сжала пальцы так сильно, что костяшки побелели. И вдруг сказала — тихо, почти шёпотом, но каждое слово было отточено, как лезвие:

— Она не простит вас.

Я остановился.

Слова ударили точно. Не потому, что их сказала Миранда. Потому что они могли оказаться правдой. Я почувствовал, как внутри поднялся зверь. Тихо. Без рыка. Просто расправил крылья в темноте, и я ощутил, как они задевают стенки моей грудной клетки, как когти скребут изнутри по рёбрам.

— Не приплетайте её.

— Почему? — усмехнулась Миранда, переходя на дерзкое «ты». — Боишься услышать правду? Она уйдёт. Такие, как Ирьяна, всегда уходят с гордо поднятой головой, даже если им некуда идти.

Она шагнула ближе. Слишком уверенная. Слишком привыкшая резать и смотреть, как кровь проступает позже.

— Она же не умеет быть счастливой, правда? Она слишком гордая. Слишком упрямая. Слишком…

— Довольно!

Огонь в камине дёрнулся вверх. Не сильно. Но достаточно, чтобы тени на стенах качнулись, чтобы пламя метнулось, словно испуганное животное. Я почувствовал, как жар подступил к моей коже, как воздух в комнате стал плотнее, горячее, как будто кто-то открыл дверцу печи.

Миранда замолчала.

Я услышал собственное дыхание. Медленное. Тяжёлое. Слишком близкое к звериному. Я сжал кулаки, пряча ногти в ладони, чувствуя, как кожа на пальцах натягивается, как под ней проступает то, что я так долго прятал под слоями аристократической выучки, под маской герцога, под холодом, который считал своей силой.

— Ещё одно слово о моей жене, — сказал я тихо, — и я забуду, что вы гостья.

Она побледнела. Теперь уже заметно. Хорошо. Пусть. Страх был куда честнее её слёз.

— Вы изменились, — прошептала она, переходя на безопасное «вы».

— Нет.

Я посмотрел ей прямо в глаза. В те самые, влажные, нежные, которые когда-то казались мне окнами в душу, а теперь были просто глазами — красивыми и пустыми.

— Я просто научился видеть то, что скрывается за улыбками.

Это оказалось последним. Миранда медленно выпрямилась. Поправила манжету. Надела перчатки, которые всё это время лежали на подлокотнике моего кресла. Делала это нарочито долго.