Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

Я положил руку на край бочки. Дерево было холодным. Под пальцами чувствовалась вмятина. След её каблука.

— Ваша светлость… — тихо произнёс Тобин за спиной. — Может, она недалеко. Счастливица умная. Она…

Он замолчал. Потому что понял сам. Умная лошадь не спасает того, кто не умеет держаться в седле ночью. Умная лошадь возвращается домой одна.

Эта мысль ещё не успела оформиться, когда снаружи раздался крик.

— Ваша светлость!

Я резко обернулся. Во двор влетел другой конюх. Он почти падал на бегу.

— Счастливица! Счастливица вернулась!

Я выбежал из конюшни. Лошадиное ржание прорезало ночь. Двое конюхов пытались поймать Счастливицу у ворот конюшенного двора. Она металась, вскидывала голову, била копытом по камню. Пена белела на губах. Глаза были огромными, чёрными, безумными.

Без всадницы.

Я остановился. На один удар сердца. Только на один. Потом пошёл к ней.

— Не подходите, ваша светлость! — крикнул кто-то. — Она испугана!

Я не остановился.

Счастливица дёрнулась, когда увидела меня. Заржала. Мотнула головой так резко, что повод ударил её по шее.

— Тише, — сказал я.

Голос был хриплым. Нечеловеческим.

— Тише.

Я поднял руку. Лошадь дрожала всем телом. Её бока ходили ходуном. Шерсть потемнела от пота. К седлу прилипли листья, обрывки травы, грязь.

И кровь.

Сначала я увидел её на стремени. Тёмную. Почти чёрную в свете фонаря. Потом на ремне. На краю седла. На поводьях. На гриве, спутанной и мокрой.

Кровь была везде. Не много. Нет. Не так, как после бойни. Но достаточно. Достаточно, чтобы мир снова остановился.

Я протянул руку и коснулся седла. Пальцы стали влажными. Свежая.

И внутри меня что-то сломалось. Не надломилось. Не треснуло. Сломалось.

— В лес, — приказал я.

Собственный голос я почти не узнал. Он был ниже. Глубже. В нём уже было не человеческое горло.

— Всех. Всех людей в лес. Факелы. Собаки. Лошади. Проверить каждую тропу, каждый овраг, каждую яму, каждый ручей. Немедленно!

Слуги бросились врассыпную. Кто-то вскрикнул. Кто-то побежал за факелами. Конюхи седлали лошадей, путаясь в ремнях. Лакеи, ещё в домашних ливреях, хватали плащи и фонари. Хартли отдавал приказы так быстро и сухо, будто всю жизнь готовился именно к этой ночи.

А я всё ещё смотрел на кровь. Её кровь? Нет. Может быть, лошади. Может быть, ветки поцарапали Счастливицу. Может быть, Ирьяна упала, но поднялась. Может быть…

Я сжал повод так сильно, что кожа хрустнула в кулаке. Хватит. Хватит “может”.

С ней что-то случилось. Она одна. В лесу. Ночью. Из-за меня.

Зверь внутри больше не ходил кругами. Он рванулся наружу. Я не стал его удерживать. Не смог бы. Не захотел.

Кости вспыхнули болью. Кожа стала тесной. Мир качнулся, вытянулся, разорвался на запахи, звуки, тепло живых тел и холод ночной земли.

Кто-то закричал. Слуги бросились назад, закрывая лица. Фонарь упал на камни и разбился. Огонь лизнул гравий, но тут же погас под порывом ветра.

Я расправил крылья.

Ночь отступила. Камни двора дрогнули под когтями. Я взлетел. Резко. Так резко, что воздух ударил в стены, сорвал с крыльца несколько сухих листьев, заставил лошадей заржать и забиться в стойлах.

Поместье осталось внизу. Светлое. Маленькое. Чужое.

Лес раскинулся передо мной чёрным морем. Я нырнул в небо над ним. Кружил. Смотрел. Видел дорожки между деревьями. Серебристые пятна луж. Чёрные провалы оврагов. Тонкие ленты троп, которые днём казались безобидными, а ночью превращались в пасти.

Я искал белое, светлое. Кусок платья. Лицо. Руку. Движение. Что угодно.

Ничего. Только деревья. Ветки тянулись вверх, как пальцы мёртвых.

Ветер бил в глаза. Запахи рвались ко мне снизу: мокрая земля, мох, звери, старая листва, гниль, следы лис, кровь зайца где-то у ручья, железо старого капкана…

Кровь.

Я резко развернулся. Но запах потерялся. Лес был полон крови. Живой. Старой. Звериной. Человеческой? Я не мог понять.

Я кружил ниже. Крылья задевали верхушки деревьев. Ветки ломались под порывами воздуха. Где-то внизу закричала птица.

— Ирьяна!

Имя сорвалось не голосом. Рёвом. Лес ответил эхом. И больше ничем.

Я кружил ещё. И ещё. Пока в груди не начала подниматься новая мысль. Страшная. Липкая.

А вдруг её уже нашли? А вдруг слуги нашли её, пока я здесь режу крыльями туман? А вдруг она лежит не там, где я ищу? А вдруг её несут домой? А вдруг…

Я развернулся к поместью. Крылья ударили по воздуху. Дом вырос из темноты слишком быстро.

Во дворе метались огни. Факелы двигались по дорожкам, по краю леса, у конюшен. Люди бежали. Кричали. Звали.

Я опустился за воротами, едва не разбив каменную плиту под когтями. Ещё до того как снова стал человеком, увидел слугу. Он бежал ко мне из темноты. В руках у него было что-то светлое. Маленькое. Бесформенное. Он держал это перед собой.

Я почувствовал запах раньше, чем разглядел. Кровь. Человеческая.

Моя кожа ещё не успела до конца вернуться, когда я шагнул к нему.

— Что это?

Слуга упал на колени. Не от почтения. От ужаса перед драконом. И поднял руки.

На его ладонях лежал обрывок голубой ткани. Разорванной. Окровавленной.

Я узнал это платье. То самое, в котором она была сегодня вечером.

Обрывок был мокрым от крови.

Я взял его. Пальцы не слушались. Кровь липла к коже. Тёплая ещё. И весь мир сузился до этого клочка. До рваного края. До алой полосы. До мысли, которую я больше не мог прогнать.

Ирьяна не просто ушла. Ирьяна истекала кровью где-то в моём лесу.

— Найти, — сказал я.

Слуги замерли. Я поднял голову. И теперь они отступили уже не от герцога. От дракона, который стоял перед ними в человеческой коже и был страшнее любого зверя.

— Найти её, — повторил я. — Живой.

Никто не ответил. И это было правильно. Потому что ответ мне был не нужен. Мне нужна была она.

Глава 106

Сначала я услышала голоса.

Не сразу поняла, что это именно голоса. Они всплывали из темноты глухо, неразборчиво, словно кто-то говорил под водой.

Детский смех, переходящий в надрывный кашель.

Грубый, хриплый женский бас.

Треск сухих поленьев.

Потом пришёл запах.

Наваристый, тяжёлый, мучительно живой дух похлёбки. Жир, лук, дым, кислая капуста и что-то подгоревшее на дне чугунка. От этого запаха желудок скрутило так больно, что я едва не застонала. Тело вспомнило о голоде раньше, чем разум вспомнил о себе.

Я